Один Аллах знает, как я хочу придушить Ясмину. Сильнее только желание схватить в охапку и взять тут же у стены. Певать на свидетелей. До ломоты жажду снова заклеймить собой. Выбить из нее даже самое крохотное воспоминание о другом мужике, который, несомненно, уже успел завалить эту суку на лопатки. От одной мысли, что Ясмина раздвинула свои стройные ножки перед Мещеровым, меня трясет.
Но вместо наказания я вынужден сейчас стоять тут и пытаться выглядеть дружелюбно.
— Ясмина… — мой голос звучит ровно, даже мягко. — Прошу, давай не будем торопиться…
Жена едва заметно выгибает бровь.
— Ты только это хотел сказать?
А что, мл*ять, еще⁈ Будь моя воля, я бы начал разговор не с этого и не здесь. А дорогая женушка смотрела бы на меня не так высокомерно.
— Нет. Я хотел сказать, что… сожалею. И готов пойти на брачный контракт…
Кажется, Ясмина удивлена. Самую малость. Но ждал я совсем другого! Как минимум оживления. Крохотную искру симпатии и надежды, что ли. Хотя после случившегося заставить ее поверить… Ох, проклятье! Это почти невозможно. Но я должен попытаться! Как утопающий, хватаюсь за последнюю соломинку.
— … любые твои условия, — продолжаю, удерживая ее взгляд. — Абсолютно любые. Клянусь, мы начнем заново. Ты не пожалеешь…
Только выйди из этого особняка со мной, а не с этим долбанным переростком! Дай только время — придушу его. Мещеров горько пожалеет, что родился мужиком.
— … Вспомни, как нам было хорошо вместе. Наш медовый месяц и…
— Кстати, просто из любопытства, ты уже тогда мне рога наставлял?
Твою мать! Смотрю на Ясмину и понимаю, что ей абсолютно плевать. И даже дьявол не сумеет склонить ее на мою сторону. Вспышка злости, как глоток кислоты, выжигает до нутра. И с языка само срывается:
— А ты как думала? Всех горничных поимел.
Но и на этот выпад сучка остается равнодушна. Никаких язвительных замечаний — просто разворачивается и уходит!
— Ясмина! — бросаюсь за ней, но как из-под земли вырастает парочка амбалов.
— Вам не стоит делать резких движений.
— Да пошел ты! Ясмина!
А самого до нутра колотит. Не могу позволить ей уйти! Даже если Грачевский похерит наш бизнес! Она — моя, черт возьми! И только я имею право делать с ней, что захочу.
Рвусь через охрану, но меня быстро скручивают. Рядом возникает отец.
— Успокойся! Она того не стоит, — шипит, сверкая глазами. — Думай на перспективу…
На перспективу⁈
А в это время белобрысый ублюдок будет развлекаться с
— … Иначе мы останемся вообще без всего, — понижает голос отец. — Грачевский слишком влиятелен.
И я это знаю! Каким-то образом он нарыл столько компромата, что хватит одного звонка, чтобы от нашего бизнеса не осталось камня на камне.
— Плевать на Грачевского. Мне нужна эта сука…
— Она у тебя будет. Потом.
И смотрит красноречиво. Стиснув зубы, медленно выдыхаю. Кто бы знал, чего мне стоит кивнуть в ответ! А потом вернуться и дать старт разводу. С отказом от отцовства, естественно. Хорошо хоть дочь, а не сын. Хрен бы я отдал наследника!
Подписание бумаг проходит фоном. Ясмина свалила почти сразу, даже не оглянулась. Вот и вся любовь! Зато Грачевский не спешит. Въедливый, как клещ, пьет кровь до последнего. И уже в дверях швыряет небрежное:
— Если с головы Ясмины, ее дочери или моих близких упадет хоть волос — последствия будут для вас ужасны.
А я только кулаки сжимаю. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И в момент слабости Грачевского — а он обязательно настанет — я вернусь и заберу свое.
Мне казалось, что все закончилось. Что сегодня я наконец сумела сделать шаг к настоящей свободе. Нашла в себе силы не только явиться к адвокату, но и поговорить с Османовым, чтобы вымести из своего сердца последние крупицы страха, но…
— Ясмина, Богдан… Я знаю, что вы рады сегодняшним событиям, но должен вас огорчить — трудности только начинаются.
Петр Владимирович как всегда прямолинеен. Смотрит на нас взглядом старого удава Каа, а я чувствую себя мартышкой, которую готовы сожрать.
— Османов… — начинаю робко и осекаюсь.
Богдан сильнее стискивает мою ладонь, успокаивающе ведёт большим пальцем по запястью. А Грачевский дёргает уголком рта в подобии улыбки.
— Османов в бешенстве, девочка. И он до сих пор считает тебя своей собственностью. Поэтому… — Петр Владимирович кашляет и отпивает из стакана, — … поэтому вам нужно быть на шаг впереди. А пока все не уляжется, предлагаю переезд. У нас открылся новый филиал… За границей.
В желудке скручивается комок тошноты.
Да, глупо рассчитывать, что Османов испугается давления. Как ядовитая тварь, он отступил, но не прекратил охоту.
И Грачевский сотню раз прав в своем предложении. Но Богдан… Каково ему?
Осторожно кошусь в сторону любимого и тут же вязну в теплых серых омутах.
«Все хорошо», — читаю в его глазах.
И такое облегчение накатывает! Он ведь совсем не злится. Не пытается выкрутить по-своему или прогнуть окружающих. Это до сих пор так непривычно…
— Придется нам с Ясминой играть свадьбу на Елисейских полях, — вроде бы шутит, но как-то очень серьезно.
Во рту мгновенно пересыхает.