— А давно ли у нас полиция наказывает женщину за то, что мужик трусы на месте удержать не смог? — хлестко ответила она.
Удар достиг цели, и Глеб чуть не зарычал от злости, но сдержался.
— За это нет, а за распространение неприемлемого контента среди несовершеннолетних и клевету — да.
— Не понимаю, о чем ты, — Ольга сложила руки на груди.
— Это, — он ткнул пальцем в фотографии, — статья. Мать той девочки, которой ты это прислала — написала заявление в полицию. Мы с женой тоже.
— Я понятия не имею, что это за фотографии!
— Тем хуже для тебя. Игры кончились, пеняй на себя. Еще раз попадешься на глаза — в довесок к тому, что есть, будет заявление о преследовании. Заикнешься о деньгах — заявление о вымогательстве.
С этими словами он ушел, а Ольга, едва дыша, стояла у окна и кипела.
Они там чокнулись что ли все? Какая полиция? Какие заявления?
Просто зла не хватало!
Костеря на чем свет стоит и этого крохобора Глеба, и его жену вместе с выпердышами, Ольга схватилась за телефон, чтобы сообщить Катьке о том, что эти идиоты выкинули.
Однако за миг до того, как набрать номер подруги, она остановилась и вместо этого вбила в поисковике «клевета, уголовная ответственность».
Прочитала, недовольно фыркнула. Содержание статьи ей не понравилось.
Потом ввела следующий запрос, про неприемлемый для малолеток контент.
Это понравилось ей еще меньше.
— Да ну. Ерунда какая-то.
Подумаешь, фотки прислали. Что такого?
Однако камень на душе становился все тяжелее. Это было не раскаяние и не стыд с чувством вины. Это были страх и возмущение.
Какой идиот все эти законы выдумывал? Что это вообще за бред? Срок за какие-то несчастные фотографии? Штрафы? Они там больные что ли все? Такие же чокнутые, как семейство Прохоровых?
От негодования ее трясло. Руки дрожали, а в груди так громко: бум, бум, Бум!
И ведь не шутил ни черта. Его старая карга точно заявление написала! Эта климактеричная грымза на что угодно пойдет, лишь бы у кормушки остаться! Сука старая. Можно подумать, с ее девкой что-то случилось от того, что картиночки посмотрела. Пусть просвещается, что между мужчиной и женщиной бывает по ночам. Подумаешь…
И все же ее пробрало.
Пробрало настолько, что металась по убогой съемной квартире из угла в угол, заламывала руки, дышала с трудом и надрывно.
Не шутил ведь Глеб…
Ни черта не шутил…
Страх накрывал все сильнее и сильнее. Несколько раз она порывалась позвонить подругам и выплеснуть все, что кипело внутри, но останавливалась
От Олеси толку нет — только гундеть будет, мол я предупреждала, я говорила…
Ирма «в домике» — у нее мужик серьезный, от чего хочешь, отмажет.
А Катьке как раз идея с фотографиями и принадлежала. И вдруг после этого звонка полиция решит, что Ольга побежала подельницу предупреждать? Что тогда? Штрафы, которые не с чего платить? Лишение свободы? Глеб ведь прав, беременность — это временное явление и не гарантирует постоянной неприкосновенности.
Щеки калило так сильно, что Ольга побежала умываться. Плескала ледяной водой в лицо, визжала, склонившись над раковиной, ревела от злости и обиды.
Почему все так?! Почему???
Потом кое-как успокоилась, посмотрела на свое измученное отражение и кивнула.
Решение было не простым. Дружба дружбой… но собственная шкура все-таки ближе.
Она оделась, сунула в сумку несчастные фотографии и, как есть, не накрашенная, бледная, с зареванными глазами отправилась в полицию. Не с повинной, а чтобы написать заявление, что ее тоже оклеветали.
Оля плакала.
Горько и безутешно.
Потому что все складывалось не так, как нужно. Абсолютно не так!
Восьмой месяц беременности, а у нее до сих пор не было мужчины, который бы сдувал с нее пылинки. Не было той квартиры, которую она присмотрела и в которую уже мысленно покупала самую шикарную мебель. Собственно говоря, и денег-то на эту шикарную мебель тоже не было. Как и машины, безлимитной карты, украшений и шмоток из последних коллекций.
Зато были Прохоровы — семья дебилов! Все без исключения, что этот геронтофил Глеб, что его в край охреневшая сука-жена. Дети дурацкие! Которые были ничем не лучше ее сына, но почему-то им Прохоров в задницу дул и был готов ради них мясом наружу вывернуться, а про ее ребенка и слышать не хотел.
Что еще было?
Два заявления в полицию. Одно от прохоровской карги, второе от мамаши той идиотки, через которую Катька фотографии пересылала.
Третье заявление, которое Ольге пришлось самой писать, чтобы отвести от себя подозрения. Надо было видеть, как нее смотрел следователь, когда она пожаловала в участок. В глазах никакого понимания, только подозрительность.
К счастью, у нее было реальное доказательство подлога. Фотографии были якобы сделаны этим летом, и на них женщина была плоской, как доска. Сама же Оленька была глубоко беременной, и ее восьмимесячное пузо было просто нереально не заметить. Хоть какой-то от него толк.
— Вы разве не видите? Кто-то пытается опорочить мое честное имя, — стонала она, сидя перед следователем.
Даже пришлось слезу пустить, чтобы тот поверил и проникся.