Лицо бедного Константина вытягивается так, что становится похожим на белую маску из фильма «Крик», а потом, из круглого рта вырывается неожиданное: «Ого!»
– Ага! – хмыкаю я. А потом и вовсе несдержанно хихикаю: – Крупными хлопьями.
Пока Игорь занимает своё место за столом, дворецкий успевает ретироваться буквально за секунду до увольнения. Причём со всей возможной прытью. Молодец!
– Как твоя рука? – Бессонов кладёт папку с документами о разводе на стол, поднимает кофейник и наполняет свою чашку, а затем и мою.
Много всего мне хочется ответить на этот вопрос. Но большая половина из тех фраз, что вспыхивают у меня в голове нецензурная, а вторая, не менее объёмная – неподходящая случаю, потому что это что-то среднее между разговорной и бранной лексикой различных языков, включая неуважительные и даже угрожающие выражения; и они обе могут положить лишь начало нового конфликта. Я же изо всех сил пытаюсь сгладить острые углы:
– Ты подписал?
Бессознательно задерживаю дыхание. Терпение ангельское, но оно на исходе.
– Не совсем, – он делает небольшой глоток остывшего кофе и морщится. Отставляет чашку в сторону и смотрит на меня с изводящим прищуром, словно что-то для себя выясняет: – Сначала я должен обсудить с адвокатом предмет отступного и отправить новые документы на согласование Разинскому.
– Ты, должно быть, шутишь!
– Ничуть, – улыбается широко, на все «тридцать два», демонстрируя безупречную работу своего ортодонта. Но если бы только это! Ещё, вне всяких сомнений, выбешивающую невозмутимость. Забавляется. Откидывается на стуле и складывает руки на груди, скользя по мне нечитаемым взглядом: – Подготовим полный перечень имущества, включая объекты недвижимого и особо ценного движимого, и я предоставлю тебе право выбора. Можешь наказать меня на половину, так как… вылизывать прощение… я никогда не пробовал. Не думаю, что это тебе понравится.
Фыркаю так громко, насколько могу, высмеивая и доводя до абсурда эту иллюзию вежливого разговора с пренеприятнейшим итогом.
– В этом случае развод займёт уйму времени! – вспыхиваю и резко встаю. Ножки отодвигаемого мной стула скрипят даже не по полу, а по моим ощетинившимся нервам. – Зачем? Мне ничего от тебя не нужно! Разинский составил документы без каких-либо материальных претензий.
Вместо ответа Бессонов вскидывает бровь, демонстрируя свою несговорчивость. На компромиссы он не настроен.
Открываю рот, чтобы высказаться о том, куда бы он мог засунуть свои деньги, но вынужденно закусываю губу, когда слышу его отрывистый смешок:
– Не рассчитывай!
Абсолютное негодование сжимает моё горло спазмом. До полного удушья. Такое едкое чувство, что я делаю несколько глубоких выдохов, но ни одного вдоха.
Чтобы хоть как-то успокоиться, собираю со стола грязную кофейную пару и иду на кухню.
Я, правда, надеялась, что он с удовольствием ухватится за моё бескорыстное предложение? Глупость. Не просто так ещё вчера всё представлялось куда сложнее, чем простое «подпишу».
Открываю воду и берусь особо тщательно промывать посуду.
Закончив, ещё некоторое время я остаюсь около раковины, опираюсь о столешницу ладонями. Невидяще смотрю перед собой и не оборачиваюсь даже тогда, когда «спиной» чувствую присутствие Игоря.
Он подходит. Возвышается надо мной. Наклоняется, настолько близко, что теперь я ощущаю его горячее дыхание на своей шее.
Мне совершенно не нравится то, как мой желудок тут же сжимается. Ладно, от этой вынужденной близости у меня сжимается всё, что может! Нестерпимо.
Бессонов тянется через меня, чтобы поставить свою чашку в раковину. В этот момент он прижимается ко мне всем телом, не оставляя свободного миллиметра; буквально вдавливает прессом, бёдрами и тем, что ниже в край столешницы.
– Поля, – Игорь произносит моё имя заметно просевшим голосом, – поможешь мне с галстуком?
Он делает полшага назад, и у меня появляется немного пространства, чтобы повернуться.
Вскидываю голову. Что-то нешуточное оседает искрами на дне его потемневших глаз.
Я поправляю полоску шёлковой ткани у него на шее, слегка касаясь кожи над воротником подушечками своих пальцев. Ловко управляюсь с его галстуком: завязываю и подтягиваю вверх четвертной узел. Не удавить бы! Автоматически разглаживаю ладонями лацканы пиджака.
– Если мы не можем развестись в самое ближайшее время, – начинаю осторожно. Облизываю пересохшие губы.
Вижу, как Бессонов сглатывает, кадык дважды дёргается; всё деланное равнодушие – мгновенно в ошмётки.
– Да… – его голос уже не узнать. С обволакивающей хрипотцой.
– Тогда сведём на минимум наше общение, – продолжаю со всей твёрдостью. Игорь несколько раз моргает, потом тихо смеется. В то время, как я стараюсь как можно скорее закончить: – Насколько это вообще возможно.
Я считала, что развод поставит окончательную точку в нашем чертовки странном браке. Документы почти согласованы. Мы могли больше не разговаривать друг с другом.