И зачем душа этим лисам и псам?
То твоя душа, и носи ее сам.
И так уже тесно от мертвых душ,
У меня есть ты, у тебя есть муж
Она облизнула губы розовым язычком, я вздрогнул, но продолжал читать:
У меня есть дом, а в нем ни хрена,
У меня есть друг — бутылка вина.
У меня есть память, которой нет,
У меня есть окна, в которых свет!
— А давайте танцевать! — шепотом воскликнула разрумянившаяся от шампанского Таня, развернулась и нажала «Пуск» на неплохом, кстати, по тем временам советском кассетнике «Весна 211».
Раздались первые аккорды легендарного хита всех времен и народов «Отель Калифорния» в исполнении группы «Иглз», и от этой старой песни у меня мурашки побежали по позвоночнику. Я помнил, что Гоша в тот вечер отказывался танцевать, но тем не менее, сразу вскочил, словно боясь опоздать. Сегодня я не буду сдерживать себя, Танечка, держись, моя сладкая!
И я сразу прижал к себе такое жаркое тело и провел руками по спине от плеч до попы, а когда коснулся ладонями упругих окружностей, сжал их, потянул вверх и на себя так, что она уперлась животом в выступающий бугор на моих джинсах. Она охнула и впилась своими губами в мои губы, а я поплыл. У меня молодого не было девушки пять лет, а у меня старого не было такой девушки тридцать пять лет. Были потом, конечно, разные, проходящие, были и совсем неплохие, и очень неплохие, но все равно Танюшка на их фоне блистала, словно звезда. По крайней мере, здесь и сейчас, а ничего другого в этот миг и в этот день для меня не существовало.
Потом еще пили шампанское, которое пьянило голову, но не отключало разум, как водка. И Гоша запел песню на мои стихи, положенные им на мелодию собственного сочинения:
Напиши мне о своей любви,
Как ты ждешь меня в ночах бессонных.
Если это ложь, тогда соври
Ложью во спасенье заключенных.
Напиши мне, как ты каждый раз,
Замираешь, видя почтальона…
Если кто-то думает о нас,
Легче жить в наручниках закона.
Пусть я знаю: все это не так,
Пусть другой твои ласкает плечи…
Жизнь похожа на ночной кабак,
Где гремит рояль и тают свечи.
Где в объятьях полупьяных шлюх
Я читал стихи, ругался матом.
Где слова не оскорбляют слух,
Где не тычут в спину автоматом.
Напиши мне о своей любви,
Я уже устал от слов казенных.
Если это ложь, тогда соври
Ложью во спасенье заключенных.
— Андрей, ты гений! — восхищалась Таня и убегала в туалет. Сейчас я знал, зачем, а тогда, помню, удивлялся тому, как часто она туда бегает.
— Пастор, — начинал ныть Гоша, когда она уходила, — хорош, лапать Танюху, это не по понятиям, она жена моего кента.
— А ты не обращай внимания, Гоша, — жестко ухмылялся я, — не обязательно ведь все видеть, правда? Девушка хочет ласки, я же ее не насилую, ты ведь не слепой, сам все видишь. Она хочет любви, я ей ее дам, поверь. И ты мне не помешаешь, Гоша, поэтому, давай не будем, а?
— Неправильно это, — пьяно стонал Гоша и матерился, но он, конечно, не мог не видеть, кто кого на самом деле соблазняет.
— Ты пей, ешь, братан, — я подлил ему шампанского. — Лазарь ничего не узнает и всем будет хорошо, правда? Пусть мужик сидит спокойно.
Он что-то пробормотал и отвернулся. А я представил, что делает Таня в совмещенном санузле, и едва удержался от того, чтобы не заглянуть туда. Но не надо ей сейчас мешать, хотя, как я помнил из будущего, она, наверное, была бы и не против. Я прикрыл глаза: как заходишь, прямо — унитаз, а справа — сидячая ванная, душ от которой легко дотягивается до унитаза. Таня сейчас сидит на стульчаке, широко раздвинув колени и сжимая в руках лейку душа. У каждого свои фишки, каждый сбрасывает напряжение, как может.
А потом она вышла, умиротворенная и немного смущенная. А дальше мы снова пили шампанское, танцевали, говорили, Гоша пел, а я читал свои стихи. Поэту только дай такую возможность, потом не остановишь! Я смотрел ей в глаза, и с губ слетали рифмованные строчки, написанные позже и посвященные ей, но она этого, конечно, не знала и даже не могла такое предположить:
Ты как ранняя весна нахлобучила,
Отчудила, расцвела, отчебучила!
Ты как первый поцелуй — набекрень мозги.
Залпом выпила до дна — об пол вдребезги!
Губки алые как грех, чай с лимончиком.
Мне приснится этот смех — колокольчиком.
Эти кудри и глаза, словно райский ад,
И слезинка на щеке — чистый виноград.
Зубки белые, как та простыня в ночи,
Что окрасилась в цвета крови девичьей.
Не любила, но ждала, как причастия,
Нет глазастее тебя и сисястее.
Уходила от меня с наглой рожею,
Не моя ты и ничья, только Божия…
Таня смеялась так, что даже слезы выступали на глазах, а я и рад ей угодить. Сегодня, дорогая моя, все только для тебя. И для меня, конечно.