Изменить 6-го полностью

Скажи им, что я прошу прощения.

Скажи, что я очень их люблю.

Скажи сыну, что я его люблю.

И помни, что тебя я люблю больше всех на свете.

Еще увидимся, Моллой. хх

В панике я шлепнула письмо, найденное в переднем кармане моей худи, на конторку в полицейском участке и закричала:

— Вы обязаны его найти, пока не поздно!

— Ифа, ягодка, успокойся. — Отец набросил мне на плечи свое пальто. — Полиция делает все, что в ее силах. Машина уже отправилась на поиски. Подж с Алеком его ищут. Даррен, твоя мама с Кевом...

— Этого мало! — Я с воплем схватилась за живот и грузно навалилась на отца, чтобы не упасть. — Ты не понимаешь. Он сейчас не в себе. Может случиться все, что угодно!

— Какой, говоришь, у него адрес? — спросила женщина за конторкой.

— Элк-Террас, дом девяносто пять, — тяжело дыша, выдавила я. — А что? Он там? Его нашли? Он в порядке?

Женщина с озабоченным видом застучала по клавиатуре, потом сверилась с записями в блокноте. На ее столе затрезвонил телефон. Она сняла трубку, выслушала собеседника и побелела как полотно.

— Нет, нет, нет. — У меня подкосились ноги, и я практически рухнула на отца. — Он умер, умер?

— Случился пожар, — сообщила женщина, повесив трубку. — В доме девяносто пять в Элк-Террас. Все пожарные расчеты выехали туда в срочном порядке.

— Пожар? — Мои глаза расширились от ужаса. — В смысле — пожар? В его доме? Есть пострадавшие?

— Извините, другой информацией я не располагаю.

— Папа, поехали!

— Ифа, милая...

— Либо ты меня отвезешь, либо я иду пешком!

109

МНЕ ПРИСНИЛСЯ ГОРЯЩИЙ ДОМ

27

ДЖОУИ

Еще за квартал я увидел оранжевые языки пламени, с ревом вырывающиеся из моего дома. Тяжкий груз презрения и ненависти к самому себе мгновенно сменился паническим страхом.

Пожарные машины.

Кареты «скорой помощи».

Полиция.

Они приехали к моему дому.

К моей семье.

— Джоуи! — Фрэн, наша соседка, ринулась ко мне через толпу стекающихся со всех сторон зевак. — Не знаю, что случилось. Пару часов назад нагрянул твой отец, а потом ни с того ни с сего дом загорелся. Я сразу позвонила в полицию, как только услышала взрыв, но... я краем уха слышала что-то про горючие вещества.

— Мой отец? — Дрожа всем телом, я перевел взгляд на дом. — Он был здесь?

— Он все еще здесь.

— А где мама? — Меня захлестнула ледяная волна страха, тело обмякло. — Где дети?

— Не знаю, — со слезами на глазах ответила Фрэн. — Боюсь, они внутри. При мне никто не выходил.

Господи Исусе!

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а ноги уже сами несли меня вперед, прямо в огонь.

— Джоуи, нет!

— Милый, туда нельзя!

— Это очень опасно!

Не обращая внимания на Фрэн и других соседей, пытавшихся встать у меня на пути, я перемахнул через оградительную ленту, проскочил мимо пожарных, схватился за дверную ручку — и отдернул ладонь, когда кожу пронзила дикая боль.

Ручка раскалилась докрасна.

Проклятье.

— Шаннон! — в панике завопил я, пониже натянув рукав и снова взявшись за ручку. Мне необходимо попасть в дом, необходимо даже больше, чем дышать. — Тайг!

Из коридора, где на моих глазах когда-то делали первые шаги Олли и Шон, повалил черный дым. Кашляя и отплевываясь, я заслонил нижнюю половину лица, переступил порог, и дым поглотил все вокруг. Дохнуло диким жаром. В кромешной тьме я двигался на ощупь, стараясь определить, в какой стороне лестница.

— Олс? — Захлебываясь кашлем, я схватился за горло. — Шонни-бу?

Дымовая завеса ослепляла, гарь проникала в легкие. Наконец мне удалось отыскать лестницу и даже преодолеть три ступени, но тут меня грубо поволокли обратно.

— Отвалите на хрен! — Задыхаясь и кашляя, я отчаянно вырывался из рук пожарного, который тащил меня к выходу. — Мне нужно...

— Назад! — бесцеремонно оттолкнув меня, скомандовал он, а трое его коллег со шлангом устремились в дом. — Там ничего не осталось.

Ничего не осталось?

Что, на хрен, значит не осталось?

Я снова попытался прорваться в дом, но, остановленный чьей-то рукой, оступился и плюхнулся на задницу.

— Одного нашли.

— С дороги, с дороги!

— Ребенок, взрослый?

— Женщина на пороге кухни.

— И?

— Боюсь, мы опоздали.

— Врача! Быстро!

— О господи... — Содержимое моего желудка хлынуло наружу при виде мамы, которую укладывали на носилки.

Ее лицо.

Волосы.

Обожженная, покрытая волдырями ладонь.

Тяжело дыша, я в ужасе наблюдал, как на ней вспарывают одежду.

— Мама! — По щекам ручьями хлынули слезы. — Спасите ее!

Святые небеса.

Каждый миллиметр ее тела покрывали ожоги и волдыри.

Огонь осквернил ее всю.

— Мама! — На четвереньках я пополз было к ней, но меня оттащили назад. — Она жива? Мама жива?

— Не смотри, приятель, — раздалось над ухом. На плечи набросили одеяло, и меня поволокли прочь. — Лучше не смотри.

Но я не мог не смотреть.

Не смотреть, как медики суетятся над мамой.

Моей мамой.

С чьих рук слезала кожа.

Мне хотелось завопить: «Посмотрите! Посмотрите на ее ладонь!» — но слова застряли в горле.