Андрей опускает глаза. Он осознает, что внутри своего панциря спокойствия Волков совершенно обезумел от горя. Он разозлится, что неправильно его понял.
— Простите, — говорит он, по-прежнему не поднимая глаз. — Но я должен вас информировать, что пятнадцать процентов пациентов выживают. Таков процент после десяти лет, но, как я уже говорил, в эту статистику включено множество случаев, в которых не существовало реальной возможности успешного лечения с самого момента постановки диагноза.
Он снова поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза Волкову.
— Я должен подчеркнуть, что Юра не входит в эту категорию.
Голова Волкова отдергивается назад. Ноздри его раздуваются.
— А если не делать операцию?
— В таком случае у него нет шансов.
Волков бросается прочь от Андрея, и, отшвырнув с дороги стулья, начинает мерить комнату шагами. Четыре шага, разворот, еще четыре шага. На следующем развороте он вплотную подходит к Андрею и становится с ним лицом к лицу.
— Так вы советуете мне дать разрешение на операцию?
Андрей чувствует его запах.
— Да, в подобных обстоятельствах это именно то, что я должен вам посоветовать.
— Вы бы посоветовали это, если бы дело касалось вашего сына?
— Да.
— Но у вас нет сына. Мальчик, который живет с вами, ваш шурин. Его фамилия Левин.
Андрей не отвечает. «Думай об этом, как о рычании раненого зверя, — говорит он сам себе. — Он хочет, чтобы я понял: он изучил мое личное дело, а также досье на Колю и Анну. И что с того? Мы всегда знали, что этим все кончится».
Лицо Волкова искажает гримаса, обнажающая его зубы.
— Так значит, я должен сообщить сыну, что мы собираемся отрезать ему ногу.
Андрей про себя отмечает некоторую театральность фразы, но также и то, что Волков сказал «мы». Это хороший знак. Волков не собирается отказываться от лечения. Он даже готов признать себя частью этого процесса. Но нельзя позволить ему пойти к мальчику в таком умонастроении. Одному богу известно, что он ему наговорит. Андрей быстро соображает. Рискованно, но с таким человеком, как Волков, попробовать стоит. Его сердце начинает биться чаще, и он презирает себя за это.
— Когда я работал здесь во время блокады, к нам попадали дети с оторванными взрывом снарядов или раздавленными при обрушении зданий конечностями. Вы знаете, как это было, вы сами здесь находились. Нам приходилось оперировать. Я не стану вам лгать и рассказывать, что они возвращались к прежней жизни. Никто из нас к ней не вернулся. Но они возвращались к жизни, которую стоило прожить. С некоторыми из тех пациентов я до сих пор поддерживаю отношения.
Он перехватывает брошенный на него искоса оценивающий взгляд.
— Что касается протезирования, мы делали все возможное. Опять же, не стану врать, что привыкнуть к искусственной конечности легко, но качество протезов все время улучшается, поскольку развивается технология и разрабатываются новые материалы. Здесь очень хорошее отделение реабилитации. Вы можете быть уверены, что вашему сыну будет обеспечен первоклассный уход.
— Я понимаю, что вам приходилось делать это неоднократно, — отзывается Волков. Говорит он все так же резко, но расположение духа у него изменилось. Теперь он слушает.
— Хотите, чтобы я поговорил с вашей женой?
— Нет. Лучше, если она все это услышит дома.
«Он прав», — думает Андрей. Полина Васильевна принадлежит к тому типу женщин, которые будут бросаться оземь, хвататься за голову и голосить. Может, оно и к лучшему. Такие быстрее приспосабливаются к новым обстоятельствам, чем те, кто смотрит на него в оцепенении.
— Иногда, — осторожно говорит он, — с детьми лучше, чтобы сначала врач подготовил почву для разговора. Или, может, медсестра, если есть такая, которой он особенно доверяет. Очень важно, чтобы Юра поверил, что мы стараемся ему помочь, иначе у него не будет правильного настроя на выздоровление. Вы знаете, дети смотрят на вещи по-другому, не так, как мы. По моему опыту, они могут быть весьма прагматичны, если не заставлять их заглядывать слишком далеко вперед.
— Прагматичны! — Волков издает изумленный смешок.
— Да. Возможно, выбор этого слова покажется вам странным, но таков мой опыт. — Жизненно важно объяснить ему как можно подробнее все, что он захочет знать. — Дети больше всего страдают от воображаемых ужасов. Например, ему нужно знать, что во время операции он ничего не увидит и не услышит. Он не увидит, как его ногу отделят от тела. Простите, родителям тяжело слышать такое. Он должен понимать, что будет не один, что за ним будут присматривать на каждом этапе. — Андрей откашливается. — Возможно, мне не следует этого говорить, но в блокаду я говорил детям, попавшим к нам в больницу, что они были ранены в бою, как взрослые солдаты. Я собираюсь сказать вашему сыну, что это — тоже сражение. В конце концов, он мог быть ранен во время бомбежки и потерять ногу еще в младенчестве.
— Юры не было в Ленинграде во время блокады. Мою жену эвакуировали незадолго до того, как он родился, — говорит Волков, словно отрицая, что он как родитель чего-то недосмотрел.
