Он схватил ее за руку, когда она уже почти вышла. Схватил, потянул к себе, сжимая предплечье с такой силой, что Катина кожа вылезла между пальцев как мягкое тесто.
– Я спас тебя, спас тебя и Ташу, – шипел он в искаженное болью лицо, в глаза, которые зажмурились ненадолго, но потом раскрылись во всю ширь, ошпарив его ненавистью.
– Спас, значит. – Катя не пробовала вырвать руку, даже отстраниться не пыталась. – Спас. Молодец. Спасибо тебе. Я только спросить хотела: как часто ты меня спасал? Каждый день? Три раза в неделю? – Катины губы почти не двигались, и Вальке на секунду показалось, что все эти слова, одновременно несправедливые и правдивые до мурашек, произносит не она, а кто-то за ее спиной. – Меня же тут… не было! – Катя со всей силы стукнула себя кулаком ниже ключиц. Прозвучало неожиданно гулко, словно там, за бледной кожей и костяной решеткой была только пустота. – Я ведь… почти мертвая была. Каково это, трахать мертвую, а?! Ну, скажи. Чего ты молчишь?
Он не оставил ключи, хотя замок не нужно было закрывать снаружи. Катя, просидевшая последние два часа в детской, прямо на полу, подперев дверь спиной, вышла из комнаты только тогда, когда клацнула защелка. Шла по квартире на цыпочках, заглядывая по очереди в ванную, туалет, спальню, кухню и везде включая свет. В квартире больше не было ни Вальки, ни его вещей, только тяжелый запах мужского пота и еще чего-то. Может, ее страха.
Она прошла по всем комнатам, открыла настежь окна – не форточки, а рамы целиком, широко, насколько смогла. Остановилась посреди спальни, глядя на распахнутую постель, где разноцветной грудой лежали пустые пакеты. Ахнула, побежала к входной двери, кинулась проверять замки: верхний закрыт, а нижний? А цепочка? А засовчик – маленький, ни от чего, кажется, не способный защитить? Трясущимися руками задвинула, повернула, навесила, изо всех сил дернула дверь, словно проверяя на прочность, и еще и еще, и еще! И, опустившись на шершавый придверный коврик, вцепилась руками в волосы и закричала – беззвучно, одним лишь раззявленным ртом.
Позже, сидя на полу у Ташиной кровати и прислушиваясь к ровному дыханию дочери, впитывая всем телом ее запах – медовый, травяной, весенний, – думала о том, как странно работает человеческий мозг. Так долго, немыслимо, нечеловечески долго ничто не могло пробудить ее. А изменила все одна ночь – ночь, когда ее дочь почти перестала дышать. И, глядя на врачей, на их белые халаты, слушала их переговоры: «Ложный круп на фоне вирусной инфекции, антигистамин давай, что там у нас есть? Придержи, поверни, ага, хорошо, везем в стационар для наблюдения». Она ярко, как будто это было вчера, вспомнила другую ночь. Или вечер.
Тогда люди в белых халатах больше суетились и громче говорили, на их лицах читались обеспокоенность и безысходность. Мама лежала на кровати в своей комнате, той самой, где сейчас спит Таша и сидит Катя. А тогда, в ту самую ночь – или вечер? – Катя стояла в дверях и смотрела на маму, на ее белое лицо, на мужские руки, которые прикладывали стетоскоп к маминой груди. А потом заплакала Антонина Антоновна, заскулила как брошенный щенок, протянула руки вперед и что-то сказала про маму, но Катя не хотела слушать, не хотела там быть, не хотела знать ничего, ничего, ничего! Она бочком вышла, крадучись проскользнула к себе, плотно-плотно закрыла дверь, легла в постель, укрылась с головой, закрыв уши. И уснула. Уснула на три года.
Уборку в квартире Катя затеяла с самого утра. Посадила Ташу рисовать, а сама ходила по квартире с теми самыми пакетами, которые не пригодились Вальке, и собирала урожай, выросший за время беспамятства. Мужской шампунь, кондиционер, одеколон, бритвенный станок. Несколько непарных носков и футболка большого размера, выполняющая роль половой тряпки. Реклама доставки еды – пицца, суши, вок. Газеты – спортивные и с телепрограммой. В комоде в спальне нашлась шкатулка, в которой мама всегда хранила деньги. Приличная стопка купюр, и рублей, и долларов, лежала там и сейчас. Рядом со шкатулкой обнаружились презервативы: несколько целых пачек, одна початая, но не раскрытая, а полуразорванная. Катя, простояв несколько минут у открытого ящика, обернула руку пакетом, взяла пачки и отправила их в мусор. Постельное белье с двуспальной кровати она тоже поначалу сунула туда же, но, чуть подумав, достала и запихнула в стиральную машину, выбрав самую длинную стирку на самой высокой температуре.
Вскоре раздался звонок в дверь: пришел сосед-столяр, которого Катя знала с детства. Он жил в соседнем подъезде, и его телефон был записан в старой записной книжке. Без лишних слов Николай Сергеевич поменял замок, на прощанье сказав лишь: «Рад, что ты уже в порядке. А мама твоя… В общем, земля пухом». Еще он подмигнул Таше, а Катю зачем-то погладил по голове.
