На следующий день вечером Катя открыла телефонную книжку. Почти все записи – маминым уверенным почерком, четко, ясно, структурированно: фамилия-имя-отчество, телефон домашний и рабочий, адрес с индексом. Изредка Катины круглые, невзрослые, несерьезные буквочки: подружки по классу, двору, кружкам и секциям. Почти никто не помнится. Ну, значит, и не надо. Сегодня ей нужны были всего два номера: Ленки и тети Тамары. Главное, чтоб они никуда не переехали. Или хотя бы оставили свои новые номера нынешним жильцам.
Ленка, как и ожидалось, нашлась на странице с букой «Х». А тетю Тамару пришлось поискать: Катя напрочь забыла ее фамилию, а может, и не знала никогда. А, вот. Фундикова Тамара Андреевна. Смешная какая. И как будто с ошибкой – скорей всего, попалась полуглухая паспортистка, написала «д» вместо «т». Совсем тете Тамаре не идет это «Фундикова».
После недолгого и какого-то напряженного разговора с тетей Тамарой Катя набрала Ленкин номер. Они проболтали два часа, еще столько же – на следующий день, а на третий день Ленка завалилась к ней с ночевкой, притащив целую кучу подарков – для Таши, для Кати, для Катиной кухни, ванной, спальни. Они хохотали сами, бегали по квартире от хохочущей Таши, что-то готовили и все время ели.
Примерно через неделю она наконец встретилась с тетей Тамарой (Ташу на целый день забрала Ленка, пообещав вернуть ее вечером, когда Катя справится со всеми намеченными делами). Встреча с маминой подругой получилась короткой и сумбурной. Тетя Тамара торопилась, что-то бормотала о частном портном, которого ей посоветовала подруга, на Катины вопросы отвечать не хотела, обещая: «Потом, потом, Катюша, потом». Просто присела на лавочку рядом с Катей и сунула ей в сумку картонную папку и не слишком толстый конверт:
– Это документы всякие и деньги. Довольно много ещё осталось. Мама твоя долго копила, наверное… хотела, чтобы ты… вы ни в чем не нуждались. Там же – подробный отчет, по месяцам – за что я платила, сколько приносила и отдавала этому… ну, Вале. А вот еще я нарисовала, как идти… К могиле. Давай покажу и расскажу. Ты когда соберешься, позвони мне, ладно? Я могу проводить. Я там бываю… иногда.
Схема и подробное описание дороги не пригодились. Листок, с двух сторон исписанный узким, как муравьиная тропа, тети-Тамариным почерком, бесполезно лежал на дне рюкзачка. Или вообще был забыт дома. Катя шла по вешкам, по мысленным зарубкам, и это оказалось легко. Ее память, так долго не желавшая вмещать в себя фамилию педиатра, название детских капель от насморка, имя-отчество работницы собеса и еще множество сведений, составляющих жизнь, впитала в себя подробности дороги на кладбище мгновенно. Так всасывала воду подаренная Ленкой новомодная тряпка, которая очень нравилась Таше. Она хохотала и требовала повторения фокуса, так что Катя снова и снова наливала в эмалированную миску воду – не меньше литра, опускала туда пористый квадратик размером с носовой платок – и вуаля! – воды не оставалось даже на донышке! Еще раз? Ну, хорошо. Отжимаем, наливаем, опускаем – ух ты, снова получилось! Нет-нет, теперь пора спать. Мой цветочек, мое солнышко, моя сладкая девочка, где же я была почти три года, сколько же я пропустила!.. Не пропустить бы нужный поворот с главной аллеи. Нет, не должна. Не пропущу.
С погодой повезло. Июнь вдруг опомнился и повернулся к людям теплым летним боком. По ночам бурчал громом, швырялся стрелами молний, туго натягивал между небом и землей струны ливней. После рассвета промакивал солнечной губкой мокрые тротуары, шумно дышал в кроны деревьев, стряхивая затаившиеся в тени капли. К девяти утра от полуночного дождя осталась только свежесть, которая в подвижной тени берез казалась особенно нежной. На обочинах кладбищенской аллеи лежали сваленные в кучи безлистые черные ветви – обломанные зимними ветрами и срезанные весной, во время субботников и плановых уборок. Срезанные почему-то было особенно жалко.
Первую вешку Катя приметила издалека. Вспомнила голос тети Тамары: «Там памятник такой, из черного гранита, в виде горы, что ли. Звезда выбита, и фото молодого военного. Фамилию не помню, но памятник приметный, не пропустишь». Точно, вот они – черные горы. Фотография в парадном мундире, некрупные звезды на погонах. Двадцать восемь лет от рождения до последнего вздоха – в тысяча девятьсот восьмидесятом. Могила ухоженная, просторная, прямо внутри ограды – дерево. «Раскудрявый клен зеленый, лист резной, я влюбленный…» Мама любила эту песню. И фильм. Спи спокойно, раскудрявый, а мне направо, вон до той когда-то голубой оградки с серым могильным камнем и двумя туями – уставшими от зимы, с ветвями, будто тронутыми ржавчиной. Могила двойная: мужчина и женщина, одинаковые фамилии, разные отчества. Он старше на пять лет, но она ушла раньше – на целых два года. Лица в голубоватых овалах полусмыты временем. Кладбищенский импрессионизм: все зыбко, нечетко, мимолетно. Но вы ведь были счастливы вместе? Хочется, чтоб да. Пусть да. Пожалуйста.
