Потом Катя и Таша пообедали овощным пюре из маленьких баночек и вермишелью. И пили чай с сухариками. После Таша спала, а Катя возилась на кухне, переставляя и перекладывая посуду и продукты так, как они лежали раньше. Чашки на этой полке, тарелки на той. Тут крупы, там консервы. А тут пусть будут Ташины полезные сладости: сухофрукты, мармелад без сахара, печенье в виде рыбок и медведей. На открытой полке – телефонная книжка, стаканчик с карандашами и ручками, нарезанные листочки, на которых так удобно черкнуть неважный телефон или записку: «Суп в холодильнике, буду поздно, целую». Таша пока не умеет читать, но скоро научится.
Вечером, принимая душ, Катя заметила, что трет себя мочалкой не просто сильно, а с каким-то остервенением. И поняла наконец, почему весь последний год, с тех пор как она начала медленно и словно нехотя выплывать из глубин забытья и бесчувствия, кожа на руках, ногах, животе так часто казалась ей шершавой, исцарапанной. Валька удивлялся, покупал ей крем, даже хотел отправить к врачу: «Вдруг это экзема? Или еще что-то опасное?» Катю передернуло. Крем там, на полке. Его тоже нужно выбросить. Она сама сходит в магазин, будет открывать изящные баночки, нюхать, капризно спрашивать у продавщицы: «А он хороший? Действительно хороший? А вы сами пользовались? Если нет, то как вы можете быть уверены?» Она выберет самый лучший, самый дорогой. Она снова будет выбирать сама – что есть, во что одеваться, с кем спать… Катя снова вздрогнула, повесила мочалку на крючок, прибавила напор и сделала воду настолько горячей, что едва терпела. А потом, не двигаясь, стояла под хлесткими, почти избивающими ее струями, словно наказывала себя за все, особенно за последние месяцы. Нужно было выгнать его раньше. Намного раньше! В тот самый день, когда она впервые ощутила Вальку как странный нарост на своей жизни, возникший непонятно откуда и когда. Как паразита, питающегося ею. Она не могла понять, кто сейчас вызывал у нее большее отвращение: Валька, который когда-то был почти другом, и она об этом помнила всегда, или она сама, позволившая сделать это с собой. Делать это с собой. Почему она не выгнала его раньше, почему?! Она тоже виновата. Виновата! Но сейчас все сделала правильно. И что бы Валька сегодня ни сказал, как бы ни оправдывался, ему бы все равно пришлось уйти. А последнее, что он сказал… Что спас ее. Может быть, это правда. Даже наверняка. Но не все хотят быть спасенными кем угодно и какой угодно ценой.
Выйдя из душа, распаренная и словно промытая изнутри, Катя зашла в спальню. Двуспальная кровать была похожа на хищное приземистое животное, затаившееся в темноте. Катя покачала рукой пружинистый матрас, отошла, снова вернулась, а после, захватив подушку и одеяло, отправилась в гостиную и постелила себе на диване. Там она и спала не меньше недели, заходя в спальню лишь за необходимыми вещами. Но однажды вечером, уложив Ташу, она села за кухонный стол, прихватив ручку, бумагу и ножницы, и вывела в центре листа: ПРОДАЕТСЯ. Надо попробовать. Лучше бы, конечно, подать объявление в какое-нибудь «Из рук в руки», но, может, охотники до такой мебели найдутся и в их доме? Сегодня она напишет три-четыре объявления, наклеит на свой и соседние подъезды, потом можно будет и на соседних домах повесить. А дальше будет видно.
– Ой, а шо это? Воду отключают или шо? – Катя, разглаживающая влажную от клея бумагу, обернулась. Девушка. Молоденькая совсем, темноволосая, кудрявая.
– Нет, это я кровать продаю. Хорошая кровать, большая, удобная. И почти совсем новая. – Она вдруг заговорила голосом рыночного зазывалы и сама смутилась от этого. – Только очень большая. Купили… ну, в общем, так получилось, что купили неподходящего размера, теперь вот… Я недорого отдам, если вам нужно. Только она очень большая.
Девушка, назвавшаяся Оксаной, попросила подождать у подъезда:
– Вы только пока никому не отдавайте, то есть не продавайте, добренько? Я с мужем только посоветуюсь и вернусь, добренько?
В Катиной спальне Оксана ходила вокруг кровати, смотрела на нее как на единорога, охала и восхищалась:
– Ой, божечки, яка роскошь! А там, в головах, потрогать можно? Ой, гладенько! А посидеть можно? Мягонько! А сколько вы хотите? Все ж таки не новая, не совсем же ж новая, да?
Позже, когда неразговорчивый и плохо выбритый мужчина, сунув в Катину руку оговоренную сумму, перетаскивал разобранную кровать в квартиру двумя этажами выше, Оксана полушепотом поведала Кате, что муж у нее хоть и на вид суровый, но хороший и ласковый; что познакомились они тут, в Москве, хотя сами не местные; что вообще-то он как бы и не муж пока, но обещал жениться, когда немного обживутся и устроятся.
– А я тут сосисками торгую, знаете? Ко мне многие ходят из нашего дома. Сосиски, ковбаса, сало. Мне из Запорожья сумками возят – а я торгую. Вы приходите, у нас все свеженькое, даже детям можно!
