А дальше я забыла! Вот! – Таша вышла из образа и с размаху запрыгнула к Кате на колени. – Тебе понравилось, да? А ты поняла? По телевизору? Про кино? Помнишь, там дядя тетю на руках нес? Помнишь, да?
– Помню. И мне очень понравилось! – Катя чмокнула дочь в кудрявую макушку. – А что такое неюнега?
– Мама, так имя же! Наверное, африканское! Или турецкое, может быть. – Таша на минутку задумалась, сунув палец в рот. Катя мягко отвела ее руку, погладила тонкие пальцы дочери. Пора ногти стричь, а Таша терпеть не может это занятие.
– И Матильда – тоже имя! – Таша буквально подскочила, задрала голову, жалобно посмотрела на мать. – Мам, ну почему ты не назвала меня Матильда? Тогда бы это была песня про меня!
– Ну, Таша тоже неплохое имя, мне кажется. А когда ты вырастешь, тебя буду звать Натальей Сергеевной. Разве плохо?
– Наталья Сергеевна. Наталья. Сер-ргеевна! – Таша покатала имя во рту, попробовала на вкус. – Нет, Матильда лучше! Матильда Сергеевна! А как тебя будут звать, когда ты вырастешь?
– Екатерина Сергеевна. Но я, кажется, уже выросла. Хотя…
– Мама, а почему я и ты – Сергеевна, а Иоланта – Петровна? А в саду Надежда Ивановна и Ольга Павловна? Почему у нас Сергеевна в конце, а у них по-другому? Это потому, что мы родные, да?
– Да, поэтому.
Это, конечно, рано или поздно случится: вопросы про папу, про бабушку, про то, откуда берутся дети и куда уводит смерть. Пока Катя относительно успешно балансировала на толстом канате обычного родительского лукавства: «У одних детей есть папы, у других – нет. И бабушек тоже. Это как цвет глаз и волос – все рождаются с разными». Но когда-нибудь придется отвечать на прямой вопрос. И что тогда делать? Рассказывать про летчиков-полярников-космонавтов? Читать лекцию о методах контрацепции?
Заваривая чай, проверяя, готова ли гречка, Катя листала жизнь к началу. На год назад, на два, на три – страницы яркие, без полей и пробелов, прописанные-прорисованные со всеми подробностями. Еще на три – полупустые, монохромные листы, с крупными буквами заголовков, придуманных не ею. И следующие – пыльные, размытые, ничего не разглядишь, то ли забыл содержание, то ли не было ничего. Может, так и надо? Люди приходят – и уходят. Запоминаются или нет. От них что-то остается тебе, навсегда или на время. От мамы – дом, тепло, вина, кольцо на пальце. От того человека – Таша.
Дочку Катя застала сидящей на кушетке с книжкой на коленях, любимой, про семью осьминогов. Но смотрела она не на картинки, а на свою правую руку с растопыренными пальцами.
– Таша, пойдем ужинать?
– Мама! – Таша выставила перед собой ладонь. – Мне пять лет? Вот столько, да?
– Пять, да.
– А когда будет столько? – Таша растопырила пальцы на обеих руках.
– Еще через пять лет. Тебе исполнится десять. И ты даже не представляешь, как быстро пройдет это время.
Таша внимательно осмотрела свои руки, поднося к лицу каждую по очереди:
– А как же я потом буду расти?
Катя рассмеялась:
– Ну, есть еще пальцы на ногах. А к тому времени, когда тебе исполнится двадцать, человечество наверняка что-нибудь придумает – Катя подошла к кушетке, присела на корточки и заглянула в задумчивое лицо дочери. – Пойдем ужинать, а? Я сосиски купила. И сырки.
Стул приседал в книксене каждый раз, когда Валька менял положение. Что за дурацкая конструкция! Паучьи ножки, давящая на позвоночник спинка и сиденье, на котором помещается не больше половины того, чему там положено находиться.
Так-то кафе ничего, покормили вкусно, почти как у мамы. Спиртное разрешили с собой принести: у Аськи, которая все организовала, тут какие-то концы, так что сэкономили.
Из тридцати человек, которые были приглашены на пьянку в честь пятилетия выпуска, явились всего десять; четверо ушли сразу после горячего, отговорившись кто семьей, кто необходимостью далеко добираться. И теперь, когда их осталось всего-то трое пацанов да три девчонки, разговор наконец пошел открытый, без понтов, без этих вот: «У меня бизнес, я квартиру купил, а в гараже “Порш” стоит».
В школу Валька на встречи выпускников не ходил, хотя звали каждый год. Не хотел вспоминать себя – толстого, прыщавого и так хотевшего всем нравиться, что ржал первым: и когда обзывали жиртрестом, и когда мазали спину мелом, и когда на физре не мог подтянуться, болтался на перекладине как мешок с говном.
Но в институте все сложилось неплохо, хотя поначалу он тоже поддакивал всем подряд. И, кстати, диплом он, Валентин Ханкин, получил (не красный, но кому есть дело до стародавних трояков?), а не как некоторые, которых пучило от собственной крутости.
– А про Барганова слышно что-нибудь? – Илья Серов, сутулый, длиннолицый парень, ничуть не изменившийся за эти годы, скрутил башку очередной «Столичной». – Я был уверен, что он нас всех переплюнет. Он, конечно, тот еще говнюк был, но талантливый. Валь, вы вроде дружили?
– Ну, как дружили? – Валька почему-то стал оправдываться. – Просто общались иногда.
– Так че он, как? И почему из института ушел? Учился нормально, и преподы его любили.
