– Я – Галя, – женщина улыбнулась. – Ну, договорились? Через полчасика, хорошо?
Всей громкоголосой толпой они ввалились в подъезд: курносый, веснушчатый Степан с палкой, его брат (лицо – точь-в-точь, только с царапиной на носу) без палки, демонстративно плюющаяся Таша и две женщины, объединенные общим знанием: радость материнства – весьма утомительная штука.
Дома Катя быстренько проверила холодильник. Сосиска осталась только одна. Это Таше, она за сосиски скопом отдаст торт, ананас и родину. Сейчас быстренько вермишели. Там еще сырок глазированный где-то был, нужно доесть. Пусть на столе полежит, чтоб не забыть. Кастрюля, вода, ложка, дуршлаг, масло – налить, высыпать, вывалить, промыть, перемешать. Полчаса прошло, нужно за телефоном няни сбегать.
– Таша, я на минутку! На кухне на столе – вермишель с сосиской твоей любимой, иди есть!
Когда Катя вернулась, дочери на кухне не было. Еда почти остыла. Где она там? Дверь детской открылась ровно в тот момент, когда Катя подошла, чтобы еще раз позвать дочь ужинать. На Таше были Катины резиновые сапоги, на шею в четыре слоя намотан шарф, который лез в рот, так что она энергично двигала нижней челюстью, пытаясь убрать с лица колючую шерсть. Вместо шапки дочь нахлобучила пластиковую корзинку для фруктов (черт, яблоки ведь собиралась купить!), а за Ташиными плечами, почти волочась по земле, болтался Катин рюкзак. Дочь схватила Катю за руку и потащила в комнату:
– Садись, я буду выступать!
Такое бывало частенько: выступать Таша обожала. Катя была благодарным зрителем: хлопала в ладоши, кричала «браво» и восхищалась Ташиными талантами – громко и абсолютно искренне.
Катя села на кушетку, а Таша отошла подальше и вошла в роль: сгорбилась, сделала несчастное выражение лица и начала маршировать от балкона к двери. При каждом шаге сапог наполовину сваливался, и Таша прихлопывала его сверху. Ритм получался затейливый. Через минуту к нему добавилась и песня:
Мама! Ты смеешься?! Это же грустная песня! – Таша топнула ногой, но на этот раз сапог все-таки свалился.
– Ну, извини, извини, пожалуйста! Ты очень хорошо выступила! Это я просто радовалась, а не смеялась. Иди ко мне… Ну иди, иди сюда! Давай шарф снимем, а то вспотеешь. Расскажи, про кого эта песня и откуда ты ее знаешь?
– Это нам сегодня на музытальных занятиях заводили! А песня – про сырот! Ты что, не понимаешь? Вот же! – К счастью, Таша не умела обижаться надолго. Сейчас она до пояса влезла в рюкзак, пошебуршала там чем-то и достала глазированный сырок – в надорванной фольге и уже довольно помятый.
– Таша! Фантазерка моя! – Катя захохотала – сдерживаться больше не было сил. – Вам разве в садике не рассказали, про кого песня?
– Да! Говорили. Но мне Саша про свою новую машину на ухо шептал – с пультом! – и обещал дать поиграть. А песня не про сырот?
Они долго сидели на кухне: ели сосиску, вермишель и потрепанный странствиями сырок. Потом пили чай с тортом, тоже слегка помятым. А ананас есть не стали: решили оставить на завтра. Катя рассказывала про песню и про сурков: где они живут, что едят и как предсказывают погоду. Но о том, что, по мнению этого жирного грызуна, весна наступит не скоро, она решила дочери не говорить.
На следующий день они пошли знакомиться. Разговор по телефону был коротким и деловым. Женщина с грудным голосом и оперным именем Иоланта (к которому прилагалось простецкое отчество «Петровна») сообщила цену на свои услуги и продиктовала адрес. И то и другое Катю вполне устроило. В детский сад на этот раз Катя не опоздала. У Держиморды, наверное, сегодня был выходной, и вторая, юная воспитательница вручила Кате дочь без претензий и нравоучений.
Четвертый подъезд, третий этаж без лифта. Дом кирпичный, по виду – еще довоенный, коричневый дерматин с узором из медных гвоздиков, утопленная в стену кнопка звонка. Дверь распахнулась сразу.
– Здравствуйте! Иоланта Петровна? Я Катя, а это Таша, мы с вами сегодня днем договаривались. Таша, поздоровайся! Ты где?
Дочери на пороге уже не было: она стояла внутри квартиры и неотрывно смотрела на отдельно стоящую рогатую вешалку. На ней рядом с курткой из синей плащовки и красным пальто висело боа – длинное, роскошное, желто-розово-голубое.
– Мама! – Ташин голос был полон благоговения. – Что это?! Это из чего? Мама!
– Из птичьих перьев. Таша, поздоровайся же! – Кате было неловко. Но Иоланта Петровна, кажется, не сердилась: с еле заметной улыбкой на узких, накрашенных вишневой помадой губах она внимательно смотрела на Ташу.
– Птица?! Вор-робей? Голубь? Тутушта? Турица? Татаду? – Таша выдала весь запас своих орнитологических знаний без остановки. Катя и Иоланта Петровна одновременно рассмеялись.
