– Андрюх, я схожу матрас тебе притащу, чтоб ты смог лечь, как захочешь. – Валька, несмотря на протестующие жесты Барганова, вышел за дверь. Когда он вернулся, на столе стояла еще одна бутылка, уже открытая.
– Валь, я тут похозяйничал, сам достал, – Андрей пьяно развел руками и виновато улыбнулся.
– Да ничего, нормально. – Валька пожал плечами.
– Вот! – торжествующе засмеялся Барганов. – Видишь?! Ты же разозлился наверняка, что я тут без тебя по шкафам лазил! Но я сам об этом сказал, сам! И что? А то, что ты заткнулся сразу. И злость прошла. А потому что правда – она обезоруживает. Она такая, да. Несмотря на! Только, знаешь, я, когда с Танькой был, на отца ее смотрел и на тех, кто к нему в дом ходил… Я ведь, Ханкин, наблюдал за ними. Слушал внимательно, как они между собой. Присматривался. Как разведчик, – Барганов хмыкнул. – И понял я, Ханкин, одну вещь. Я, может, и жив до сих пор только потому, что понял ее. Знаешь, какую? – Андрей замер, с ожиданием глядя на Ханкина, но ответа не услышал. – Ладно. Я тебе скажу. Может, пригодится на будущее. Есть, Ханкин, места, где правда не в ходу. Где всем на нее наплевать. Там, Ханкин, все и всё друг о друге знают. И все они – эти люди – между собой повязаны и этой правдой друг от друга защищены. А если кто со стороны приходит, ему тоже от правды никакой, мать ее, пользы! Потому что маленьких тайн никто из этих, повязанных и защищенных, не боится. А большие тайны… Их, Валька, лучше не трогать. К ним вообще лучше не подходить. Потому что они такие огромные, такие! Что если сдвинуть с места – покатятся, раздавят в лепешку. И первого – тебя!
Валька устал. В голове шумело, в глаза будто залили мутный клейстер. Поучающий тон и разжиженные водкой интонации Барганова вызывали у него тоску и раздражение. Ханкину хотелось двух взаимоисключающих вещей: и чтоб Барганов заткнулся, и чтоб рассказал наконец, что с ним случилось. Потому что такого Барганова Валька еще не видел: одновременно злого и растерянного, самоуверенного и испуганного. Раненого.
Из разрозненного рассказа Андрея (тот путался во времени, перескакивал с Таньки на Каплю, с Танькиного отца Владимира Ивановича на девочку со странным именем Фло и обратно) Валька позже сложил в голове относительно связную картину.
Выходило так, что с Танькой он встречался примерно год. А потом она, похоже, встретила кого-то еще и решила с Баргановым завязать. Сам Андрей в разрыве винил Танькиного отца («Деньги к деньгам, Ханкин! Деньги к деньгам! Нахера ему нищий зять?») и ее подругу Ирочку, которая про Андрея говорила одни только гадости («Я эту крысу писклявую всегда ненавидел»).
Заодно Владимир Иванович заставил Андрея уйти из института: якобы Танька не хотела там видеть бывшего жениха. Рядом с общагой его заловили два мордоворота, затащили в черную машину, а там заботливый папаша, улыбаясь, как гиена, попросил Барганова уйти в академ. Как минимум на год, пока Танька не успокоится, а лучше – до получения ею диплома. Для большей убедительности Переверзев объяснил: в его силах сделать так, чтоб Барганов вообще нигде и никогда больше не учился. И что пока его просят по-хорошему. После чего мордовороты выкинули Андрея из машины и слегка попинали на прощание ногами, не трогая лицо.
– Я тогда приходил к тебе, Ханкин, – жалобно сказал Андрей, и Вальке на секунду показалось, что сейчас начнется худшее – пьяные слезы. Но Барганов сразу сменил тон и глумливо проблеял: – «А Валечки нет, он теперь тут не живет, так что ты, Андрюша, как-нибудь потом заходи». Это мамочка твоя меня так встретила, даже в дом не позвала. Ну и ладно. Я не обидчивый. Вот, видишь, сижу тут с тобой. Опять, как в годы золотые. – Барганов коротко хохотнул. – А где ты был-то, а, Ханкин? Женился, что ли? А теперь чего – развелся? Ну и правильно. Бабам верить нельзя. Ни большим, ни маленьким. Все они суки. Продадут ни за грош. А за двадцать штук – точно продадут!
– Андрюх, может, спать? – Валька убрал под стол пустую бутылку – к счастью, последнюю.
– Нет! – Барганов снова стукнул об стол кулаком. – Я еще главного тебе не рассказал. Ты, Валька, знаешь, как это – когда никому не веришь? Когда ты типа одинокий волк. Потому что знаешь цену и себе, и всем остальным. А потом вдруг раз – чужая жизнь и чужой ребенок… И ты туда влезаешь, хотя вроде и не хочешь. И ты думаешь – а пусть! Пусть. Чтоб все как у людей. Чтоб ужины, завтраки, игрушки. Ты, Валька, знаешь, как у детей от волос пахнет? Ведь слов же нет таких, чтоб этот запах назвать. Не придумали люди. Девочка эта… Сказала, что скучать будет. Значит – знала? Что в последний раз? Валь, меня двое суток не было. Всего два дня!
Валька опустил голову. Смотреть сейчас на Барганова было невозможно, нельзя, как на голого избитого человека; и до конца баргановской исповеди он сидел молча, смотрел в стол и до крови расковырял вчерашний порез на указательном пальце.
