А в середине лета Владислав Барганов с фибровым чемоданом, в котором лежали трусы, майки, болоньевый плащ и почти не потолстевшая папка с газетными вырезками, сошел на перрон небольшого вокзала. Районный центр, куда его распределили, располагался на карте севернее Москвы, но южнее Ленинграда; славился в области резными наличниками, настойками на лесных ягодах и… Да и все, собственно.
Вопреки собственным ожиданиям, Владик испытал облегчение, снова оказавшись в уютном и приятно-душноватом мире маленького городка. Можно было расслабиться. Не выбирать слов, не оригинальничать, не составлять в уме сложные предложения с придаточными, чтоб впечатлить очередную Лёлю.
Можно было – да хоть каждый день! – выбрать в продмаге бутылочку чего-нибудь попроще (или, наоборот, подороже, когда приходил перевод от матери), прикупить немудреной закуски (морскую капусту в банке, например), взять в булочной четвертинку черного и пряников. Пройтись по главной улице, приподнимая шляпу, если встречаешься со знакомыми; открыть высокую дверь подъезда, преодолев незлое сопротивление пружин. Однушка в полукаменном, еще купеческом доме досталась Барганову от прежнего корреспондента, умершего от цирроза, вместе с должностью и нероскошной, но вполне годной мебелью.
Окно кухни выходило во двор, где росли пара рябин, пять берез и большой корявый дуб. Наблюдать за ним, попивая из купленного в универмаге хрустального стакана вино или водочку, было не просто приятно: Владик, дважды проштудировавший эпопею Толстого, находил в этом процессе глубинный духовный смысл.
В редакции отношения сложились неплохо, коллеги ценили Барганова за диплом и вежливость. Мастерство не пропьешь (пусть даже употребляешь ежедневно), а как нужно писать, советские журналисты узнавали с первых шагов в профессии. «Правда» – она и есть «Правда», хоть «Пионерская», хоть «Комсомольская», хоть «Севера» и чего угодно еще. Владик мог за час-полтора сварганить статью на любую тему: о новом стадионе, о победителях социалистического соревнования, о родившейся в местном роддоме двойне. «Мать близнецов – ударница производства, отец – член партии, секретарь профсоюзной организации. Такие родители, без сомнения, сумеют воспитать достойных граждан нашей великой социалистической родины. Пожелаем же счастья Ивану и Марье – новорожденным борцам за светлое будущее человечества!» Все положенные знаки препинания – в нужных местах, как и сакральные формулировки из партийных методичек. Что еще нужно, чтоб двигаться по служебной лестнице?
Владислав Барганов все распланировал на пятьдесят лет вперед. Корр, спецкорр, главред в районной газете, замглавного и главный в областной. Может, он напишет книгу. Или даже не одну. Почему нет? Художественные мемуары. «Мои университеты» или что-то вроде. Как талантливый парень из простой семьи, рано потерявший отца, все преодолел, стал моральным авторитетом и примером для подражания. Его наверняка позовут в Союз писателей и, возможно, чем-нибудь наградят, и он поедет в Москву за премией. Да. Если туда и ехать – то только за чем-нибудь громадным…
«Нет там ничего хорошего, в этой их Москве. – Владислав Николаевич Барганов отвел взгляд от пустой рюмки и посмотрел на сына. – Бледный вон, хоть и лето. Лицо серое, морщины уже. Я в его возрасте таким не был. И не пьет. Кто не пьет на поминках? Набрался там, в этой своей Москве. Все они там… Нечего там приличному человеку делать. Хорошо, что я уехал. Всего два раза был после… Два? Да, два».
В первый раз через столицу он ездил хоронить мать. Она сына не донимала, ничего не требовала, не сообщала ни о каких болезнях. Просто однажды рано утром в дверь его однушки позвонил почтальон. Барганов пришел с телеграммой на работу, написал заявление; его, конечно, отпустили и даже выписали матпомощь. А как иначе? Мать же.
Добрался вроде быстро, но подруги матери уже все организовали, а заодно успели похозяйничать в квартире. Хлам, на который они позарились, Владика не интересовал. Он, может быть, и забрал бы набор столовых приборов из мельхиора, но в серванте его не оказалось: сперли, скорей всего. Зато он знал, где искать главное: в углу, под половицей. Стопочка пятерок и червонцев была не очень толстой, но приятной. Пару купюр пришлось отдать самой противной из старух, которая долго зудела про траты на гроб и поминки. Остальное уютно лежало во внутреннем кармане пиджака, пока он с понурым видом стоял на кладбище, и благополучно доехало с Владиком на электричке до Москвы, а после – в метро до ГУМа, где он удачно отоварился югославским костюмом и чехословацкими ботинками. Стопочки хватило еще и на новый диван, и, полеживая на нем вечерами, Барганов без труда забыл брезгливые взгляды и шипение, в котором можно было различить слова «бессовестный, забросил, скотина, всю жизнь отдала».
