Костюм из светло-серой шерсти в тонкую полоску он носил долго, очень долго. В нем же забирал из роддома жену с сыном. Если бы не тот костюм, он, может, вообще бы не женился. Еще в магазине, крутясь перед зеркалом, Владик понял, что придется искать мастера, причем толкового. Пиджак хорошо сидел на плечах, но рукава свисали как у Пьеро; брюки оказались не только ожидаемо длинны, но и широки в талии.
Высокая и тощая, как швабра, продавщица, заглянувшая без предупреждения в примерочную кабинку, сказала со скрытой издевкой: «Что, великоват? Ну, извините, мужчина, это самый маленький рост в этой модели! Может, что-нибудь подешевле посмотрите? Не так жалко будет, если испортят, когда будут перешивать».
Барганов долго отслюнявливал купюры и подчеркнуто внимательно пересчитывал сдачу. Напоследок подошел к швабре, посмотрел на нее снизу вверх и плотоядно улыбнулся: «Вам бы, девушка, поучиться внимательности и вежливости к покупателям. Я бы попросил у вас жалобную книгу, но некогда мне. Дела».
В ателье, куда Владик пришел по возвращении домой, он потребовал лучшего мастера. Слышите? Самого лучшего! Вещь дорогая, я не потерплю никакой небрежности. Слышите? Не потерплю!
К нему вышла девушка, назвалась Ольгой. Это имя, темные до неразличимости зрачка глаза, косы, уложенные короной, а главное – почтительная робость, с которой она прикасалась к его рукам, плечам, бедрам, заставили его попятиться и присесть на колченогий табурет, сложив руки на коленях. Когда будет готово? Зайдите через неделю. Нет, подождите! Вам, наверное, надо побыстрее? Я постараюсь управиться дня за три.
«Хорошо тогда справилась, Олюшка моя. – Барганов влил в себя еще одну рюмку, всхлипнул, мазнул рукавом под носом. – Как я теперь без нее? На одну пенсию теперь придется. Не разгуляешься! А этот… молчит как сыч! – Он бросил взгляд на сына, который так и сидел перед нетронутой рюмкой. – Одет хорошо, катается там, в своей Москве, как сыр в масле. Я бы тоже мог… Мог. Но не захотел! Если бы я тогда захотел – да я бы сейчас!..»
О последнем визите в столицу Барганов никогда никому не рассказывал в подробностях. Сын уже учился в области; жена счастливо вздохнула, узнав, что налаженной жизни ничего не угрожает.
Дело было в девяностых, обломанная со всех краев страна привыкала к новым границам, наощупь определяла рамки дозволенного и выходила за них везде, где только возможно. Никому ни до кого не было особого дела, и поездка Барганова в Москву прошла почти не замеченной его знакомыми. Немногие коллеги, которым он успел раззвонить о предложении работать на центральном телевидении, удовлетворились кратким объяснением: ему, серьезному журналисту, не пристало читать дурацкие тексты, написанные тупыми редакторшами. Не его уровень.
А позвал его тот самый Сергей. Может, чувствовал вину? Вспомнил ведь, нашел Владика, позвонил в редакцию, выведал домашний телефон. Велел приехать в Москву: «Времена изменились, Барганов. Создаем новый канал, ищем талантливых людей. Я помню, голос у тебя телевизионный и внешность вполне. Приезжай, попробуешься».
В трубке шумела, многоголосо бормотала далекая Москва, когда-то приласкавшая Владика холеной рукой, а потом сунувшая ему под нос фигу. И он вдруг поверил, что их роман еще возможен. Да, ему уже за сорок, и хорошо за сорок. Но разве это проблема? Говорят, на Западе вообще не берут в телеведущие молодых сопляков, а только солидных, вызывающих доверие, желательно седовласых. В баргановской темно-русой шевелюре седины не было и в помине, так что он даже задумался на минуту: не сходить ли в парикмахерскую? Пусть плеснут на виски благородного серебра, которое оттенит моложавость, подчеркнет значимость лица, его неслащавую красоту. Нет, не стоит. И так неплохо.
Фойе «Останкино» напоминало аквариум, перенаселенный и неухоженный. Люди шастали туда-сюда как тараканы; то и дело пробегали операторы с камерами; мелькали лица – знакомые, но не опознаваемые вне привычных декораций. Барганов чуть было не брякнул молодому мужчине в очках: «Добрый день!» Но вовремя себя остановил.
Высокая девица с треугольной задницей, туго обтянутой джинсами, вихлястым шагом прошествовала вдоль строя ожидающих, несколько раз выкрикнула: «Баранов!» Никто не отозвался. Тогда она выковыряла из кармана мятую бумажку, прочитала и снова заорала: «Барганов!» Его передернуло, но он сдержался, шагнул навстречу, улыбнулся и протянул паспорт.
Пока стояли у окошка, его толкнули и на минуту прижали к мягкому боку девицы, от которой пахло сладковатым табаком, закисшей опарой и чем-то приятно-химическим. Как ее там? Вроде Мариной назвалась. Когда его возьмут на работу, он таких марин будет употреблять трижды в день: на завтрак, обед и ужин.
Они ехали в лифте, потом бежали по длинному коридору из фильма «Чародеи». В холле, куда выходили высокие, даже на вид тяжелые двери, Марина его оставила: «Вас Владислав зовут? Подождите здесь, Владислав».
