Он отшатнулся, врезался ногами в унитаз; пытаясь удержаться на ногах, взмахнул руками. По белому холодному кубу туалета с серебряным звоном металось смешливое эхо, заглушая дребезжание стенок кабинки и хриплое дыхание Барганова.
Он провел в туалете минут десять, не меньше. Сначала сидел на крышке унитаза, то зажимая себе рот, то обхватывая жирными от грима руками голову. Потом распластался по двери, прислушиваясь к вязкой тишине. Заболели ноги: плоскостопие, когда-то избавившее его от армии, отомстило за новые неудобные ботинки. Изнутри барабанило острыми молоточками: грудь, живот, снова грудь, виски, затылок. Не посмотрел, не посмотрел на дверь, не посмотрел, что там написано. Не посмотрел!
Выходить? Или подождать еще? Кто даст гарантию, что он не столкнется нос к носу с еще одной молодой сукой? Она может высмеять его или того хуже – устроить скандал, обозвать извращенцем. Она может вызвать милицию, и его выведут с позором, у всех на виду!..
Но ему повезло.
«Повезло, да. – Владислав Барганов опрокинул очередную рюмку и икнул. – Остался бы в Москве – может, сдох бы уже. Могли даже застрелить, как этого… Как его там? На хрен все это. Я еще ничего, молодцом держусь. Бабу бы надо, конечно. Чтоб приготовила, постирала, то-се. Может, еще и женюсь. А почему нет? Пенсию платят, квартира есть. Андрюха вряд ли станет тут жить. Или?..»
– Ты бы хоть пятьдесят грамм за помин души принял, а? – Владислав Барганов посмотрел на сына с упреком. – На похороны опоздал. И даже помянуть не хочешь! Иэх, Андрюха! – Ему снова до слез стало жалко жену и себя. – Мама-то наша! Иэх, Андрюша!
– Она долго болела? – Андрей отодвинул рюмку. – Не буду я пить. Почему не написали, если болела?
– Она писа-ала! – Барганов-старший вдруг взвыл как избитый пес. – Писала! Напишет – и порвео-от, и вы-ыбросит! Что, говорит, я буду сыночка волновать? У него там, говорит, своя жизнь, зачем я ему буду голову забивать? Писала! А ты даже не позвонил ни разу, сын называется! А мы тут, может, уже померли давно!
– Не ори. – Андрей говорил негромко, но отец прекратил истерику, только всхлипнул напоследок. – И ты, кажется, вполне здоров. Вон, уже полбутылки влил в одну харю, а до этого наверняка на поминках принял.
– А тебе, значит, не нравится. Тебе, может, хочется, чтоб мы оба, в одночасье, да? А ты бы тогда квартирку продал и денежки прикарманил, да?
– Да иди ты. – Андрей встал. – Я переночую, а утром уеду, взял билет на проходящий. – Он задвинул стул, выровнял его, как всегда делала мать.
– Недолго болела. – Голос отца застал Андрея на пороге кухни. Судя по звукам за спиной, Барганов-старший налил себе и выпил. – Ослабела как-то, а потом в больницу забрали. И все. А за пару дней до того, как… Ну, в общем, сказала, где бумажка с адресом лежит. Говорит: отправь телеграмму потом. Пусть приедет. Я отправил.
Оборачиваться Андрей не стал. Постоял немного и вышел, прикрыв за собою дверь.
В его бывшей комнате мало что изменилось. Все та же кровать, шкаф и письменный стол на том же месте. Только теперь на нем не учебники, а швейная машинка. После его отъезда у матери наконец появилось постоянное место для шитья, а то вечно моталась со своими причиндалами по всей квартире: пока отец на работе – в зале, которая заодно была родительской спальней; вечерами – на кухне. А машинка все та же. И подушечка для иголок с вышитым цветком. И ножницы. Он взял их, щелкнул лезвиями. Острые.
Открыв гардероб, уткнулся взглядом в армейский китель. Пушечки на петлицах похожи на раскрытые ножницы. Странно, что раньше не замечал. Среди материнских вещей – плечики с его подростковой одеждой. Рубашка в мелкую красно-синюю клетку, коричневая ветровка, джинсы – то, что они тогда называли джинсами, штаны из серо-синей шершавой ткани, купленные в «Детском мире». Зачем она все это хранила? Надо было выбросить давно.
Вернулся к столу. Сел, открыл ящик. Пакетики, коробочки, сверточки. Нитки, пуговицы, ленты, кружева. Всегда была запасливая, всегда лежало «на всякий случай».
Журналы и каталоги. Новых мало, в основном те, что он помнил с детства: болгарские, польские, несколько немецких. Привозили знакомые, дарили, мать принимала с благодарностью и восторгом. «Смотри, Андрюша, какая красота! Ну вот же мелочь, ерундовина: рубашечка сине-белая, а пуговички красными нитками пришиты! И красиво, правда? Почему у нас так не шьют?» – Изумлялась, касалась сухих губ исколотыми пальцами, привычным жестом закладывала за ухо выбившуюся прядь. «А фестончики какие! А защипы! Надо мне такое тоже сделать, у меня как раз клиентка завтра будет, ей очень подойдет!»
