В соцсети она не совалась еще пару лет, потом недолго обживала площадку «ВКонтакте», но друзей там не завела, только собрала огромный плейлист – негромкий, успокоительный, почти медитативный. Хотя слушала его нечасто: Таша росла, работы все прибавлялось, времени не хватало. В Фейсбуке Катя, уже наученная, не знакомилась с незнакомыми, читала посты киноведов и знатоков искусства, была подписана на паблики о живописи, психологии, воспитании. Однажды решилась разместить на своей странице фото разворота нарисованной ею книги, получила от немногочисленных френдов лайки и восторженные отзывы и с тех пор публиковала рисунки регулярно: и книжные, и те, что рождались сами, без всяких заказов.
Одной из самых преданных ее поклонниц стала Раиса, бывшая бухгалтер Ленкиной фирмы. Она вышла на пенсию еще до того, как Катя начала рисовать, и преображение девочки, отвечающей за все, вплоть до наличия в офисном туалете бумаги и полотенец, в настоящего художника стало для Раисы чем-то вроде сказки про Золушку. «Катя, дорогая, это гениально! Катюша, невероятный рисунок! Я и представить не могла, что ты такой талант!» – виртуальные поглаживания бывшей коллеги стали настолько привычны, что Катя без колебаний приняла ее приглашение в гости, на торжество в честь годовщины Раисиной свадьбы. Жила бывшая коллега далеко, Катя немного опоздала, но была встречена хозяевами с восторгом и радушием.
По части умения готовить и кормить Раечка (она попросила отныне называть ее только так) оказалась сестрой-близнецом тети Люси, и Кате стоило большого труда не обожраться до икоты. Вино было сладким, компания – веселой, хоть и разношерстной: немногочисленные родственники, подруги Раечки, друзья и коллеги Раечкиного мужа – высокого, голенастого и седоватого Коленьки.
Их все так и звали: Раечка и Коленька. Сорок лет вместе, обоим за шестьдесят, детей, похоже, не случилось. «Коленька! Раечка! Мы так вас любим, так вами гордимся, какие вы молодцы! Счастья вам на столько, столько и еще полстолько!» – рыжая кудрявая дама, похожая на налитый сахарным сиропом воздушный шар, говорила один тост за другим. Понукаемые ею гости выпили за счастливую пару раз, и другой, и третий, после чего кто-то возопил сиплым контральто: «Танцы! А танцы будут? Я хочу танцевать!»
Он, конечно, подошел – тот парень, который смотрел на нее с самого начала: высокий, светловолосый, в синих джинсах и рубашке, расстегнутой на пару пуговиц больше, чем стоило бы. Но ему это шло: и распахнутый ворот цвета линялого из-за жары неба, и узкие джинсы, и светлые волосы, будто выгоревшие на солнце. Может, потому что он был молодой, очень-очень молодой, родившийся намного позже всех присутствующих, в том числе и Кати.
«Лет на пять младше? На десять? Да нет, не может быть. Если на десять, то зачем ему я? А мне зачем? Я что, такая старая, что уже стала западать?..» – додумать Катя не успела, потому что они уже качались под томное «Ах, какая женщина, какая женщина». И пришлось срочно вспоминать, как его зовут, потому что как же общаться, если не знаешь имени? Олег? Вроде Олег, да.
Музыка орала, кружилась голова, и этот мальчик в голубой рубашке держал ее не очень близко, не пытался прижать или положить руки на неприличное место; но их обоих ощутимо потряхивало, и Катя удивлялась сама себе и тому, какой этот Олег тонкий и одновременно сильный, и даже мышцы его лица были, казалось, накачаны с помощью особого лицевого фитнеса.
Он вышел из квартиры первым, она сбежала через пять минут. Переобуваясь из тапок с помпонами в босоножки, видела в конце коридора открытую дверь туалета и Раечку, шипевшую, как убегающая на плиту картошка: «Опять нажрался, сволоч-ч-чь, ни с-стыда ни с-совес-сти, в доме гости, а ты, с-свинья…» Коленька ничего не говорил, а только мучительно рыгал, заходясь в перерывах сиплым кашлем.
Они целовались в лифте, потом в такси, и Катя, взбудораженная и разнеженная новым для себя опытом, позволяла Олегу трогать себя почти везде и радовалась, что не надела сегодня платье, а иначе вообще бог знает до чего бы дошло. Олег не спрашивал, можно ли пойти к ней, а Катя не предложила, хотя Таша ночевала у Иоланты (ее, двенадцатилетнюю и вполне разумную, можно было оставить дома и одну, но у дочери с бывшей няней, а теперь почти подругой, всегда находились какие-то собственные дела, разговоры и секреты). И в пяти минутах ходьбы от Катиного дома, в палисаднике под чьими-то спящими окнами они тискались еще с полчаса. «Бог знает чего» так и не случилось, но суетливая подростковая возня напомнила Кате о собственной телесности и о радости, которую способны принести чужие – мужские – прикосновения. Засыпала она томной и почти счастливой, утром сбегала к палисаднику, чтоб найти в траве потерявшуюся бретельку от лифчика, и до вечера гуляла с Ташей в парке, иногда обмирая от мыслей о прошлой ночи.
