– Мать мало того что старушка, так еще и оглохнет, если прямо в ухо будешь чихать… – Как погода весной эта девочка: то дичится, то ласкается. – Садись давай. – Катя выпрямилась на стуле, похлопала себя по коленям.
– Раздавлю же!
Села, поерзала, одной рукой обняла за шею, другой вцепилась в Катину руку, как в детстве. Совсем легкая. Вес, как у воробья, и ростом с него же – почти на голову ниже Кати.
– Что дарить будешь? – Катя вдохнула запах дочери: теплый, почти детский, с мятной ноткой зубной пасты.
– Мы скинулись, чтоб на что-нибудь приличное хватило. Купили уже кое-какие приблуды для компа и пижаму, как у меня.
– Я боюсь твоей пижамы. – Свободной рукой Катя обняла дочь за талию. – Худышечка моя. Все ребра можно пересчитать, как на этом скелете.
– А чего нас бояться-то?! – Таша зловеще захохотала, но почти сразу стала серьезной. – Мам, ты, может, зайдешь завтра к Иоланте? Ты давно не была, больше недели, она соскучилась. И не понравилась она мне сегодня: бледная какая-то, дышит тяжело. Хотела мне показать, как спеть одну фразу, потом передумала. Сказала, что завтра. Но мне кажется, просто не смогла из-за самочувствия. Сходишь?
Из больницы позвонили около трех. Катя рванула с работы домой, даже не предупредив Ленку, которая в тот день была на переговорах. С трудом дозвонилась до подруги из метро, прокричала сквозь грохот и свист поездов:
– Лен, Иоланта в больницу попала, по «Скорой»! Прямо из магазина забрали! Мне нужно к ней, кое-что взять, паспорт, полис. Если что, вечером до работы доеду, сделаю, что обещала. Что? Не слышу тебя! А! Ладно. Ладно. Спасибо!
«Таша на день рождения собиралась. Звонить или не звонить? – У метро она схватила частника и тряслась теперь в холодном раздолбанном «жигуле» под восточное умца-умца, звучащее из пыльной магнитолы. – Позвоню, пусть сама решает». На просьбу уменьшить звук щуплый черноволосый парень отреагировал не сразу: то ли не услышал, то ли не понял. Скорей всего, не понял. Она повторила дважды, а после со злостью крутанула ручку громкости. Водитель не возразил, только как-то сжался и до конца поездки смотрел только вперед.
– Таша… Извини. Тут такое дело… Громче? Могу громче. В общем, Иоланта в больнице. Мне позвонили… Что? Тебе тоже, а ты трубку не могла взять? Я думала, это она звонит, потому что с ее телефона… Что? Да, наверное, они смотрели по последним звонкам, кому она чаще всего… Или она сама попросила? Не знаю. Спросили, кто я – родственница или… А я не знала, что ответить. Да, прости, отвлекаюсь. И не кричи на меня! Не кричи, пожалуйста. Не знаю, что с ней, они толком не сказали ничего. Сказали, чтоб я приехала, если смогу, полис привезла и паспорт. А ты где? У Сони уже? Нет? Я сейчас домой, ключи возьму и к ней потом. А ты, может, в магазин зайдешь? Надо, наверное, воду купить, может, фруктов каких-нибудь. Персики? Да, я помню, что любит. Ну, купи персики, если будут. Плоские…
Через сутки Катя сидела на кухне в квартире Иоланты и слушала. За окном работали огромные часы – цок-цок-цок-цок. Сцеплялись друг с другом прозрачные голубоватые шестеренки, позвякивали молоточки из промороженных веток, нервными рывками двигались хрупкие стрелки, отсчитывая часы, минуты, секунды уходящей зимы. Цок-цок-цок. Не остановить, не заглушить, не повернуть ход в обратную сторону. А дворник, разбивающий ломом корявый тротуарный лед, – лишь источник энергии для часов, некрупная, но емкая батарейка в черной куртке с капюшоном. Скоро весна, и другой белый цвет, совсем другой: черемуха, вишня, жасмин.
А Иоланта любила розы. Катя никак не могла запомнить название сорта, поэтому просто показывала пальцем: мне вот эти, бело-зеленые с розоватыми по краю лепестками. Как называются? Спасибо. Да, я запомню.
В больницу они не успели. Или успели – как посмотреть. Привезли документы: паспорт, полис, социальная карта, еще какие-то бумажки. Они нашлись на полочке в прихожей Иоланты, лежали себе, плотно завернутые в прозрачный пакет. Кажется, она обычно носила их с собой. Почему в тот день выложила из сумки? Теперь не узнать.
В приемном отделении женщина-врач с профессионально сочувственным лицом сообщила им, что пациентка скончалась быстро и безболезненно: «Привезли в сознании, но состояние стало стремительно ухудшаться. Мы ничего не смогли сделать. Соболезную». Открыв паспорт, она деловито пролистала страницы и спросила уже совсем другим тоном: «Похоронами вы будете заниматься? Вы вроде сказали, что не родственники. Может, кому-то нужно сообщить о кончине… – она мельком глянула на первую страницу паспорта, – Чижовой Лидии Петровны?»
Таша молчала всю дорогу до дома. Они, впрочем, не так уж долго и ехали: больница районная, всего пять остановок, потом пешком. Чтобы не поскользнуться, иногда приходилось хвататься друг за друга, и Катя никак не могла сообразить, что ей мешает и бьет по ногам. Пакет с двумя бутылками воды без газа, простыми сушками и килограммом плоских персиков почему-то совершенно невозможно было нести домой, и Катя швырнула его в вонючий зев мусорного бака, попавшегося по дороге.
