Дома они, обменявшись парой фраз (Есть хочешь? И я нет. А чаю? Не знаю. Наверное), сели за стол на кухне. Когда чашки совсем остыли, Таша с тоской спросила:
– Мам, зачем она? Ну ладно, имя. Но остальное?..
– Не знаю. – Катя ответила не сразу. – Но с другой стороны… Человек ведь имеет право на тайны?
– Она говорила, что у нее никого нет.
– Да. И мне.
– Сколько? Десять лет? Ну ладно, я сначала совсем малявка была, но потом-то! Ты бы только слышала… Что знает, что такое настоящее одиночество. Что если бы не мы, если бы не я… Зачем столько врать? Зачем, мам?!
Каждое слово, сказанное Ташей об Иоланте, било и по Кате – тяжело, увесисто, с оттяжкой. «И я такая же. Это и про меня, – смотреть на дочь было невыносимо, и Катя уставилась перед собой, сжавшись, съежившись, мечтая уменьшиться до полной незаметности. – Я тоже вру ей. А если не вру, то умалчиваю».
– Знаешь, я, наверное, пойду спать. – Не дождавшись от матери ответа, Таша поднялась с табуретки, тяжело, как очень старый человек. – Ты будешь звонить? Ну этой, племяннице ее.
– Не знаю. – Плотно сжатые губы застыли и словно склеились, не разодрать. – Наверное, надо. Ключи от квартиры отдать. И спросить… про похороны.
– Я не пойду. – Таша с силой замотала головой. – Не пойду!
– Та… Нэт, подумай еще, ладно?
– Не пойду. И не зови меня больше Нэт. Никогда.
Еще с вечера Катя договорилась, что на работу не придет. Ленка сочувственно охала и выспрашивала подробности, но Катя вяло отговорилась. Таша заснула глубоко за полночь: Катя видела свет под дверью, слышала возню и всхлипывания. Один раз она тихонько поскреблась к дочери, но та ответила ровным тоном: «Я сплю!»
Около восьми утра Катя сквозь вязкую дремоту услышала шум спускаемой в туалете воды, хлопанье двери ванной, шум чайника. Этот недавно купленный агрегат был говорливым, как одинокая, скучающая по общению старушка: стоило его включить, чайник начинал шипеть, гудеть, бормотать, булькать – то ли жалуясь на жизнь, то ли сообщая новости, то ли радуясь своей нужности. Выйдя из спальни, Катя увидела почти полностью одетую Ташу, которая с нескрываемым отвращением допивала кефир.
– Я тебя разбудила? – Таша поставила стакан в мойку. – Извини.
– Да ничего, – Катя с подвыванием зевнула, – я уже проснулась. Ты как?
– Нормально.
– Может, ну ее, школу эту? Я записку потом напишу, что ты приболела. Сходим куда-нибудь вместе, а?
– Не надо, мам. – Таша уже впихивала ноги в кроссовки (еле уговорила ее купить хотя бы зимние, на меху, а то бегала по снегу в каких-то тряпочных тапочках). – Не пытайся меня утешить, ладно? И я лучше в школу. Там некогда будет думать об этом… всем… – Таша неопределенно махнула рукой, обозначая «это все». – Ты сама как?
Катя сделала несколько шагов к дочери, стоявшей в дверях, коснулась ее щеки, чуть сдвинула в сторону челку. Глаза сегодня казались темнее обычного – из-за залегших под ними теней.
– Я в порядке, не волнуйся. Я сегодня дома, могу приготовить что-нибудь вкусненькое. Хочешь? – Таша помотала головой, надела капюшон и вышла из квартиры. – Таша! Мы справимся, да? Все будет хорошо, правда?
Дочь остановилась, но почти сразу, так и не обернувшись, быстрым шагом начала спускаться по лестнице.
«В случае моей смерти прошу связаться с моей племянницей, Куцыной Ларисой Николаевной по телефону…» – листок в клетку был сложен вчетверо, крупные округлые буквы выведены, несомненно, рукой Иоланты. Врач – та самая, из приемного покоя больницы – оказалась въедливой и упорной. Три раза спросив у пришибленных Кати и Таши о родственниках покойной, она распатронила пакет с документами и перебрала их до последнего листочка, которым и оказался тот самый, в клеточку. Катя, сама в тот момент не понимая, зачем это делает, попросила разрешения переписать себе имя и номер и нервничала под пристальным взглядом врача, выцарапывая буквы и цифры на чеке из супермаркета.
Теперь этот полупрозрачный прямоугольник беспокоил ее, мешал, как камешек в ботинке. Она носила его за собой по квартире часа два: достала из сумки в спальне, потом перенесла на стол в гостиной. Решив прибраться в Ташиной комнате, сунула чек в карман толстовки; придя на кухню, достала его, свернула в трубочку, попыталась разгладить и нечаянно разорвала на две части.
Звонить или не звонить? Что говорить и о чем спрашивать? А где встречаться, чтоб отдать ключи? Звать «Куцыну Ларису Николаевну» к себе, пускать чужого и заранее неприятного человека в свою жизнь, что-то показывать, как-то объясняться Кате не хотелось. Может, встретиться у подъезда Иоланты? То есть Лидии. Да какая разница!
Она схватила трубку радиотелефона, уверенная, что никто не ответит: на часах десять утра, нормальные люди на работе, и только она, глупая, несчастная, обманувшаяся в очередной раз, сидит тут и не может ни работать, ни есть, ни пить.
Трубку сняли после второго гудка, женский голос звучал не очень молодо, но бодро:
