Обыденность скорбных хлопот, их бытовой характер ударили по Кате с такой силой, что на секунду она забыла, как дышать. Был человек – и нет. И уже никогда не будет. И куда теперь все это, кому, зачем? Пальто, большей частью длинные, в талию, неожиданных, фруктово-овощных цветов – вишня, киви, банан, баклажан. Накидки и размахайки – однотонные и клетчатые, узкие и широченные, в которые можно завернуться три раза. Платья – выпендрежные, с декольте, с оборками и воланами, с высокими разрезами сзади и сбоку – декларация презрения к возрасту, откровенная насмешка над ним. А боа, платки, шарфы – от невесомых шелковых до рыхлых мохеровых? А пластинки в выцветших конвертах, тяжелые, словно вобравшие в себя воду из реки времени? А репродукции, портреты, книги, сувениры и вся остальная вещная суета – суррогат мечты, эрзац радости, имитация смысла?
– Катя? – Лариса Николаевна коснулась ее руки. – Что с вами? Вы так побледнели.
– Да ничего. – Катя обняла себя за плечи. – Что-то замерзла я. Не выспалась сегодня.
– Давайте я форточку закрою. – Лариса Николаевна встала, подошла к окну, потянулась рукой вверх – совершенно Иолантиным жестом. – Они, кстати, и из-за этого всегда ссорились: мама сквозняков боялась, а тут – всегда все открыто, даже в мороз. Да, так я про квартиру не рассказала! В общем, Лида, то есть Иоланта, но тогда она себя так еще не называла, в театре изо всех сил старалась… как бы это сказать? Найти лазейку какую-нибудь, чтоб из костюмерш в артистки. А какие пути у молодой и красивой могут быть? Ну, вы понимаете. В общем, окрутила там режиссера одного. Не главного, но и не из последних. Он вдовец был, пожилой уже. Хорошо, что хотя бы из семьи не увела, а то ведь совсем некрасиво, правда?
У режиссера были связи, и квартира, и взрослый сын, который так и не простил отца за повторную женитьбу. Но до последнего костюмерше Лидочке дела не было: собрала чемодан и переехала к мужу. «Последняя любовь – она посильнее первой будет, правда?» – вздохнула Лариса Николаевна; как показалось Кате, с завистью и сожалением о чем-то неслучившемся. Да и все ее повествование о жизни тетки представляло собой парадоксальную мешанину из восторженного придыхания и околоподъездных сплетен.
Вскоре после свадьбы режиссер переписал завещание в Лидочкину пользу и даже пристроил «последнюю любовь» в пару спектаклей в массовку.
– Вообще, она ведь талантливая была, правда же? Может, если б жизнь по-другому сложилась… И она старалась, стихи и прозу учила наизусть, частные уроки по вокалу брала, причем сама на них зарабатывала. Мне мама рассказывала. Кто знает, может, и солисткой бы стала и даже в кино могла сняться, но тут бах! Муж умирает. В один день, без всяких долгих болезней – то ли сердце, то ли инсульт. Ну и все. Кончилось золотое время! – В голосе Ларисы Николаевны Кате почудилось удовлетворение.
Из театра Лиду не уволили – то ли из уважения к покойному мужу, то ли костюмером она была неплохим. Недоброжелатели шушукались по углам, что скоро эту выскочку погонят из квартиры, но обошлось: сын режиссера в суд подавать не стал. То ли гордым был, то ли в успех не верил. Только вот на сцену Лида больше никогда не вышла.
– Тут у нее крыша-то и поехала. Не так чтоб совсем, но ощутимо. Ну, вы понимаете. На этой почве они с моей мамой и рассорились. Потому что, во‐первых, она вести себя стала высокомерно. Начала требовать, чтоб ее называли Иолантой. В гости придет, разговаривает через губу: вы, дескать, простолюдины, а я герцогиня. Ну и дома устроила будуар какой-то. Вырезала из журналов портреты – вроде как она из артистической семьи, а это ее родственники. Да кто поверит-то? – Лариса Николаевна ткнула пальцем в направлении прихожей, откуда через стекло книжных полок смотрели на них отретушированные до безжизненности лица. – Ежу понятно, что это никакие не фамильные портреты, а просто картинки!
Скандал, по словам Ларисы Николаевны, случился грандиозный. Старшая сестра упрекала младшую, что она неблагодарная, что семью забыла и предала, что должна была развесить по стенам фотографии родителей, сестры и племянницы.
– Мама моя ведь намного старше и много сил отдала, чтоб Лида десятилетку окончила. Рано работать пошла, старалась, чтоб у младшей жизнь полегче сложилась. А тут – такое. В общем, Иоланта маме на дверь указала, дескать, раз так, то нет у нас ничего общего. Мама, конечно, обиделась насмерть. Ну, вы понимаете. Вот так. Семейные скандалы – они самые неприятные, правда? И бывают ведь из-за всякой ерунды.
– Да, бывают. – Катя поднялась из-за стола. – Знаете, я пойду, поздно уже. И вам нужно отдохнуть. Ключи в прихожей на полочке. Спасибо, что рассказали.
– Ну и хорошо, ладно. – Лариса Николаевна тоже встала. – Вы правы, пора уже. Ой, подождите! Я вам одну штуку хотела показать! Если найду, конечно. Но должна где-то быть, я ее с детства помню. Только где? – Вышла в коридор, окинула взглядом книжные шкафы, открыла нижнее отделение с непрозрачными дверцами. – Вот же она! Ну не могла тетя Лида это выкинуть, я сто раз маме говорила!
