Небольшая жестяная коробочка красного цвета, поблекшего, словно знамя, выбеленное дождями и солнцем. Кое-где краска облезла, но надпись сверху читается хорошо:
МПП РСФСР
МОНПАНСЬЕ
Ф-ка им. Бабаева
Москва.
250 гр.
Пока Лариса Николаевна пыталась открыть притертую крышку, внутри что-то бултыхалось, позвякивало, шелестело. Ой! Катя наклонилась первой, подняла сложенную в несколько раз бумагу, развернула.
Государственный ордена ЛЕНИНА Академический
Большой Театр Союза ССР
Понедельник 11 ноября 1940 года
I
ИОЛАНТА
II
ЩЕЛКУНЧИК
«Вот почему она решила назваться Иолантой. – Катя, спотыкаясь и оскальзываясь на ледяных колдобинах, брела домой. – Все, что осталось от родителей… Последний, а возможно, и единственный поход в театр, и не просто театр, а Большой! Фотографии хотелось бы рассмотреть получше, но Лариса эта со своей суетой… А брошка? Не похожа на довоенную. Камешек из глазка выпал, и кажется, что птичка слепая. Или даже намеренно ослепленная. Жутко. Может, это подарок мужа? Хотя он, наверное, мог себе позволить что-нибудь подороже, а не бижутерию. Возможно, был кто-то еще, кого она любила. А выбрала пожилого режиссера – ради мечты… Такая странная жизнь. И тайны, тайны, тайны – у всех, у каждого. Брошки в коробочке и скелеты в шкафу. Ну, у кого в шкафу, у кого – на пижамной кофточке».
Разговаривая сама с собой, перескакивая мыслями с брошки на программку, с Иоланты на Ташу, Катя забалтывала неприятное, тошнотное чувство от слов, сказанных Ларисой на прощанье. Она пообещала сообщить время и место панихиды, а после, когда Катя, уже одетая, стояла на пороге, спросила с незлой улыбкой на бледных губах:
– А вы же, наверное, рассчитывали на эту квартиру?
– В каком смысле? – Катя опешила.
– Ну как же? Пожилая одинокая женщина, вы общаетесь и даже вроде как помогаете. Я же после маминой смерти бывала тут иногда, мне тетя Лида рассказывала о вас. Дескать, молодая такая, а уже с трудной судьбой, и девочка у нее такая хорошая, музыкальная. Я еще тогда подумала: неспроста это. Чего ради? Наверное, думали, что вам все достанется? Ну, вы понимаете. А тут я. Как черт из табакерки…
Самое странное и противное, что она все-таки позвонила на следующий день и настаивала на том, что Кате необходимо быть на прощании: «Вы же не чужие, она вас, кажется, даже любила. Как умела, конечно. Ну, вы понимаете». Но Катя не пошла. Такая у нее сложилась почти традиция – не ходить на похороны любимых людей. Даст бог, и не придется: все ее любимые обязаны жить долго-долго – и пока Катя будет на земле, и много лет после ее ухода.
Таша тоже отказалась категорически: и идти прощаться с Иолантой, и даже говорить о ней:
– Ты сказала, что человек имеет право на тайны. Окей. Но пусть тогда уж тайной останется все, что она хотела скрыть. Нафиг. Не желаю ничего знать. Если она нам не доверяла, то пусть так и остается.
– Ладно, пусть. – Катя стояла в дверях комнаты дочери. Таша валялась на кровати с телефоном в руках и в наушниках. – Я хотела еще сказать… Таша!
– А? Что еще, мам? – Недовольный тон, бледное лицо и тени под глазами – еще гуще, еще темнее. – Уроки я сделала, на ужин съела… ну, что-то я там съела. Можно я просто побуду тут? Одна. Пожалуйста.
– Можно. Спасибо, что хоть одно ухо открыла, чтоб меня услышать… – Ну зачем она так, зачем? Им обеим больно, но Катя-то взрослая! Она прошла к Ташиной кровати, села в ногах. – Лариса эта сказала, что мы можем что-нибудь взять на память. Если хотим. Я думаю, что квартиру она продаст, скорее всего, или сдавать будет. Наверняка повыбрасывает все, что не кажется ей ценным. Ты хочешь что-нибудь?..
– Нет. – Таша не задумалась ни на секунду.
– Может, пластинки?
– Нет, я же сказала! Это все? Иди отсю… Выйди, ладно?
Первые два-три месяца после смерти Иоланты им было трудно друг с другом. Таша замкнулась, не хотела разговаривать даже на самые безобидные и отвлеченные темы, демонстративно закрывала дверь своей комнаты перед Катиным лицом. Скандалы возникали словно сами собой и на ровном месте: дочь то возмущалась, что Катя опять купила сладкий рулет, а из-за него толстеют; то обшаривала кухню, возмущенно выкрикивая, что в кои-то веки ей хочется вкусняшек, а в доме хоть шаром покати, только кислые апельсины.
Несмотря на все это, год она закончила хорошо и обиделась, когда Катя нескрываемо удивилась. Пришлось долго извиняться, хвалить, объяснять, что «мама просто волнуется, как ей и положено». Когда дочь сменила гнев на милость, Катя решилась в очередной раз затронуть скользкую тему:
– Может, на каникулах позанимаешься вокалом? Поищем педагога, не сошелся же свет клином на…
– Тебе не надоело? – Таша насупилась, зыркнула из-под челки злым острым взглядом. Она сменила стрижку на совсем короткую, только на лоб свисал длинный лохматый чуб. Да еще и перекрасилась в радикально черный, и Катя долго ахала, что теперь этот ужас можно вывести с головы только вместе с волосами. – Я уже сказала – нет. Я сто раз тебе сказала!
