На собственное жилье ему хватало уже давно. А он все тянул с решением, хотя хоромы вроде Жанниных ему были не нужны. Однушка, максимум двушка и лучше «вторичка», чтоб сразу жить, а не колупаться полгода с ремонтом. «Еще немного, – думал он перед сном, глядя на экран старого телевизора, в котором отражался зеленый плафон бра, – а потом – все сразу: квартиру, мебель, технику. Может, даже машину. Буду ездить… куда, черт побери, мне ездить? Придумаю. Куплю машину – и придумаю. Но сначала квартиру».
Вариант подвернулся неожиданно. И опять от Жанны, которой вообще нравилась роль феи. Впрочем, ее покровительство было ненавязчивым. При встрече она словно между делом спрашивала: «Как дела на работе? Не обижают?» Он корчил зверскую рожу: дескать, кто меня обидит, тот и дня не проживет. Но в душе был ей благодарен.
Приезжая в их отделение (она занимала высокий пост, сидела в головном офисе и у них бывала нечасто), она делала вид, что с Андреем незнакома. Но однажды после ее визита Андрей услышал разговор двух операционисток:
– Вот же сука! Хозяйничает здесь как у себя дома.
– Стерва крашеная. Ты знаешь, что Олежку из-за нее уволили? Чтоб место ее очередному хахалю освободить.
– Да знаю я. Все знают. Олежка, кстати, тоже ее трахал.
– Да ладно! Правда? Значит, плохо трахал, – обе шепотом захихикали.
– Ага. А этот недоросток, видать, справляется лучше.
Андрей, которому надоело слушать гадости, демонстративно прошел мимо, заставив девиц замолчать.
Он запомнил тот разговор, хотя ревновать к незнакомому Олежке было глупо, к кому бы то ни было другому – тоже. Их отношения с Жанной были похожи на шов машинки, пропускающей стежки. Тук-тук-тук – стежок. Тук-тук – стежок. Встречи раз-два в неделю, в промежутке – ни театров, ни ресторанов, ни даже звонков. Идущие параллельно жизни, лишь изредка скрепляемые нитью секса, необязательных разговоров и совместной еды. Андрей никогда не приезжал, не согласовав заранее день и время; Жанна с какого-то момента перестала уговаривать его переехать к ней.
В тот раз она позвонила сама, попросила приехать и, увернувшись от его уже почти супружеских объятий, повела на кухню. Вид у нее был расстроенный, глаза красные.
– Не смотри на меня, я сегодня не в форме. – Она потерла лоб, обхватила голову руками.
– Что случилось? Жанн. Ну что ты молчишь? И куда мне смотреть, если не на тебя? Ну, хорошо, буду смотреть в окно или на бутылку и рюмку могу. Давай, говори уже. Мы же не чужие, несмотря на.
– Я сегодня с Наташкой говорила. – Она заплакала, жалобно и тонко, с булькающими всхлипами.
У Наташки нашли онкологию, и уже давно. «Эта дура», как выразилась Жанна, лечилась народными средствами, включая сборы тибетских трав и мазь из керосина, и потратила на это «говно» (опять же по определению Жанны) почти все, что у нее было отложено на черный день. Позже выяснилось, что традиционная медицина не менее прожорлива: за пару месяцев она всосала в ненасытное нутро все недоеденное знахарями.
Но у Наташки была квартира на продажу. «Отличная двушка с большой кухней, Наташка когда-то для родителей купила, а в последние годы сдавала. У меня она, зараза такая, денег брать не хочет! – Жанна снова всхлипнула. – Ищет покупателя с живыми деньгами, чтоб быстро выйти на сделку».
Ситуация показалась Андрею не совсем этичной: в срочной покупке квартиры раковой больной было что-то нечистоплотное, даже людоедское. «Брось, – сказала Жанна, – если б ты покупал квартиру у незнакомых людей, ты бы просто не знал, что заставляет их это делать. У всех свои причины. Наташке искать покупателей некогда, нет ни времени, ни сил ее показывать. Если тебя все устроит – и квартира, и цена, то это будет выгодно вам обоим».
Вернувшись в Москву с похорон матери, Андрей прямо с вокзала позвонил Жанне, но трубку она не взяла. В съемной квартире, которой не так уж долго осталось быть его домом, было как-то особенно пыльно и холодно. Он, не разуваясь и не снимая ветровки, прошел в комнату, сел на разобранный диван, бездумно щелкнул выключателем бра. Лампа не зажглась. Он дернул за шнур, сорвав светильник со стены, а после долго сидел, обхватив ладонями шар плафона и глядя в окно, где медленно, словно в густой кисель, погружался во тьму город.
Телефон зазвонил неожиданно, и он не сразу провел пальцем по экрану, не желая прерывать звучащую из динамика мелодию. Сантана и Роб Томас, «Smooth». Валька. Будто знал, что Андрей не задержится в родном городе.
– Андрюха. – Произнеся его имя, Валька сразу замолчал. С чего бы? Сочувствует типа? Скорбит?
– Я. А кого ты надеялся услышать?
– Ты как?
– Нормально.
– Успел?
– Смотря куда, – Андрей усмехнулся.
– Ну, на похороны. – Валька чуть запнулся на последнем слове, как ребенок, который спрашивает о запретном.
– Нет.
– Блин. Андрюх, прости. Если бы я знал! Мы в почтовый ящик раз в неделю…
– Прекрати. Никто не виноват.
– Но ты как вообще? – Валька не унимался, сопел в трубку, вздыхал и маялся, будто ему и вправду было какое-то дело до Андрея и его умершей матери.
– Сам как думаешь?
– Блин. Сочувствую. Или как там говорят? Соболезную, в общем.
