– Ты как мальчик, борода толком не растет. – Она улыбнулась. – Прости за это. Сорвалась. Тс-с, не говори ничего. Мы сегодня последний раз видимся, ладно? Не надо больше. Пусть у тебя все будет хорошо. Я еще сказать тебе хотела: ты тоже увольняйся давай. Скоро эту шарашкину контору если не прикроют совсем, то сильно прижмут. Возможно, будут искать козла отпущения, так что сваливай оттуда и побыстрее. У тебя на ремонты-переезды осталось? Ну и отлично. Спасибо тебе, Андрюша. Все, иди. А у меня машина на соседней улице.
Он уже было развернулся, чтоб уйти, но остановился:
– А ты как теперь? Что делать будешь?
– Я нормально. Я живучая, ты за меня не волнуйся. – Она снова улыбнулась. – А что делать буду? Да бог знает. Сейчас с Наташкой возиться буду. А потом посмотрим. Может, куплю дом в деревне, заведу курочек и козу. Чего улыбаешься? Я могу, ты меня не знаешь просто. Или собаку заведу. Большую, вроде московской сторожевой, или совсем маленькую. А может, и не собаку. Может, ребенка в детдоме возьму. Как думаешь, дадут мне ребенка?..
Заявление об увольнении он написал на следующий же день. Давно думал об этом, Жанна только ускорила решение. Ему тоже надоело. Обнал, открытие номинальных счетов по «левым» документам и прочая бумажная возня – операции, на вид рутинные, но балансирующие на грани закона (это как минимум). Деньги капали приличные – с одной зарплатой на квартиру пришлось бы копить еще лет десять. Но Андрей не только знал, но и чувствовал: пора завязывать.
Начальник отделения, худощавый мужик чуть постарше Андрея, не удивился:
– Бежишь с корабля, Андрей Владиславович? Напела птичка, что впереди скалы? Ну и правильно. У Жанны Владимировны чуйка что надо. Я вот тоже, – он поставил под заявлением подпись-закорючку, – подумываю… Ладно, Барганов. Документы тебе подготовят, расчет в бухгалтерии сделают. Что думаешь дальше делать? В нашей сфере будешь устраиваться? С дипломчиком своим поосторожнее тогда. Я глаза закрыл, но не везде такие добрые сидят.
«Что они там вечно тащат в коробках, все эти уволенные из американских сериалов? У меня даже собственной чашки тут не было», – Андрей шел по проходу, кивая уже бывшим коллегам на прощанье. Оля, Катя, Маша, Наталья Сергеевна, Олег, Эльдар. Имена, фамилии, лица; прически, туфли, костюмы. И ничего кроме. Он ничего не знает о них – и не хочет знать. Они думают, будто что-то знают о нем. Взрослая, укатанная, равнодушная и бессмысленная жизнь.
Две недели Андрей почти не выходил из дома. Валялся в постели по двенадцать часов подряд, ел принесенные курьерами пиццу и осетинские пироги, смотрел сериалы и засыпал под них. Риелтор позвонила на сутки раньше, чем он ожидал, а еще через неделю он перевез в собственную квартиру пару сумок и несколько коробок.
Купленная двушка еще при просмотре произвела на него странное впечатление, но тогда он не успел его сформулировать. Теперь, оставив у порога свои пожитки, он скрупулезно и предметно изучал новый дом; познавал его запах, цвет, звук.
Прихожая. Фигурные светильники цвета меди, рыжие деревянные двери – и обшарпанная обувная тумбочка. Вместо одной из ручек – прикрученный саморезом шарик от пинг-понга.
Ванная. Плитка, своей простотой и неяркостью говорящая о немалой цене, блестящие краны – и мыльница из растрескавшегося пластика, когда-то бывшего синим.
В обеих комнатах – то же самое сочетание свежего достатка и позавчерашней бесхитростной бедности.
Андрей представил, как Наташка перевозила сюда родителей. Как обещала купить все новое, уговаривала выбросить при переезде хлам. И как они заглядывали в лицо взрослой успешной дочери, говорили умоляюще: «Наташенька, а вот это можно? А тумбочку? А сервант? Ты помнишь, как мы его покупали? Я ходила отмечаться в мебельный и брала тебя с собой. Помнишь?»
В нижней части полированного серванта Андрей нашел фотоальбом в пыльном плюшевом переплете и отнес его на кухню – единственное место в доме, где, кажется, ничего не напоминало о прошлом веке. Пластик, хром, стеклокерамика. Странно, что после арендаторов квартира выглядит вполне ухоженной. Может, знакомым сдавали? Андрей заглянул в холодильник, обнаружил там початую бутылку кваса, присел с ней к столу и открыл альбом.
Он сам не взял из дома ни одной фотографии – ни себя в детстве, ни матери в молодости. Забыл? Не захотел? Сам не знает. Но теперь ему только и остается, что смотреть на незнакомые лица – потемневшие, выцветшие, нездешние. Свадьбы, похороны. Утренники, выпускные. Армия, работа, отдых на море и в горах. Брюки-дудочки и штанины-паруса, накладные плечи и рукава-фонарики, мини-миди-макси, клетка-горошек-цветочек. Девочки-мальчики, мужчины-женщины, старики… Андрей захлопнул альбом; из плюшевой обложки, как споры из перезревшего гриба, прыснула свалявшаяся в войлок пыль. Он закашлялся, запил горечь чужой памяти подкисшим квасом и направился к входной двери.
