– Спасибо.
– А ты где сейчас?
– В Москве уже. Дома. – Андрей обвел глазами комнату. Темнота сглаживала углы тяжелой мебели, превращая шкафы и комоды в бесформенные валуны. – Сижу тут один, в темноте.
– Хочешь, я приеду? Или встретимся где-нибудь.
– Нет. Не надо.
– Ну ладно. Можем тогда еще поговорить.
– Поговорить? Ну давай поговорим. – Андрей замолчал, Валька на секунду растерялся, потом завел сбивчивый монолог о случайном: о погоде, о грозе, которая сломала два дерева у них во дворе – «соседу повезло, еще бы сантиметров двадцать, и прямо по капоту долбануло».
Андрей, держа телефон возле уха, прошел в прихожую, снял ботинки. Включил свет на кухне, налил себе воды из-под крана, медленно выпил. Вода булькала в глотке, искажая необязательные Валькины слова:
– Добрл..? Нормл..?
– Что? Ничего не понял, повтори.
– Добрался, говорю, нормально? А с погодой там как было?
– Погода? Погода как погода, серенькая. Добрался ничего. Не выспался только.
– В поезде не выспался? Я в поездах вообще как убитый всегда. Постель застелил, брык на полку – и храпака давлю часов десять, не меньше.
– Не люблю поезда. – Андрей вернулся в комнату, сел на диван, но тут же поднялся. В окне устало моргали фонари, дом напротив играл в тетрис светящимися блоками.
– Да? А че так?.. Андрюх? Ты там?
– Тут я.
– Расскажи. Вспоминания какие-то неприятные? Я вот в детстве чуть под трамвай не попал, до сих пор рельсы трамвайные спокойно видеть не могу.
– Валь, да какая разница? Не люблю, и все.
– Ну ладно, как хочешь. Ты же сам поговорить хотел. Я, как дурак, балаболю, а ты молчишь. Ладно. Вообще я с тобой по делу хотел встретиться. Но это потом, наверное?
– Ну уж точно не сейчас. Ладно, Валь. Давай. Поздно уже, мне на работу завтра.
– Ну давай. Ты это… ну, держись там, да? А я тогда позвоню тебе через пару дней. О деле поговорить.
– Давай через пару недель лучше. Я занят буду в ближайшее время. Не срочно же?
– Да нет, нормально. А! Я тебе еще сказать хотел. Помнишь Георгинову? Аллочка, толстая такая, в институте была у нас. Умерла, прикинь!..
Георгинова, оказывается, никогда не была замужем и жила одна. В институте ее не сразу хватились. Потом стали звонить, потом столяр из жэка вместе с милицией взламывали дверь. Валька опустил подробности, но и сказанного было достаточно. Уже после похорон студентов отправили разбирать архивы (родственников у Аллочки не нашлось). Среди книг по искусству и подшивок модных журналов обнаружили десяток альбомов с отрисованными коллекциями. «Причем не от кутюр, а прет-а-порте, голимая попса, которую в серию пускать, – горячился Валька. – И расчеты: сколько нужно денег, где шить, когда экономически окупится. Вот тебе и Аллочка. Всю жизнь – нонконформизм, индивидуальность и все такое. А мечтала стать даже не Зайцевым или Диором, а какую-нибудь «Зару» основать».
Андрей не удивился. Он, кажется, вообще разучился удивляться причудам людей, их неожиданной оборотной стороне. Засыпая, он подумал, что так и не дозвонился Жанне. И риелтора не набрал, а сделка по плану всего через неделю. Предстоящее «мероприятие» заставляло его нервничать, не в последнюю очередь по той же причине, по которой он ненормально спал в поездах – из-за денег.
С этими проклятыми деньгами у него всю жизнь складывалось не очень. Относительно крупные суммы, на которые можно было жить и вполне комфортно, в руках держались крепко, но существовал где-то установленный и кем-то прописанный лимит, превышать который было нельзя. Нельзя – и все тут.
Первый звоночек прозвенел задолго до истории с Каплей. После дембеля он заехал домой всего на пару дней. Этого хватило, чтоб понять: в его отношениях с отцом ничего не изменилось и не изменится никогда. Не обращая внимания на стоны матери, через сорок часов он собрался и отправился в Москву, а сразу после поступления рванул по известной дороге – поближе к военному городку.
Нина Погремухина помогла ему снять комнату в райцентре и раззвонила на всю округу, что «тот мальчик, который шил мне синее платье, и сиреневое, и черный с серебром блузон, вернулся». Дамы из военного городка и окрестностей, опустошив местные галантерейные магазины и карманы мужей, стояли в очереди за платьями «от Барганова» и по-настоящему рыдали, когда он уезжал в Москву.
Поезд уходил ночью. Андрей, последние несколько суток сидевший за машинкой безвылазно, погрузился в плацкартный вагон, судорожно зевая. Утром вежливый до тошноты мент потормошил его за плечо, попросил достать документы, а после велел проверить ценные вещи. Андрей рылся в спортивной сумке, постепенно заражаясь висящей в воздухе тревогой, пропитываясь ею, как рыхлая ткань влагой.
Обчистили весь вагон, если не поезд. «Мастера, – уныло бормотал мент, протоколируя происшествие и промакивая платком лысину, исходившую нервным потом. – И ведь никто не проснулся, ни один человек! Как это может быть? Газ они пустили, что ли?»
