Мы еще около часа посидели, потолковали о всяком, как раньше, а потом он встал, кивнул напоследок, развернулся и вышел, оставив меня наедине со всем этим враждебным миром. На меня нахлынула, поглотила с головой, унесла в вихрь, апатия. Я — одинок. Бывало, как сейчас, что я по несколько дней уединялся дома, погружаясь в свои занятия. Но я никогда не ощущал себя одиноким, потому что знал, что у меня есть близкие люди, как семья или друзья, которые всегда рядом. Сейчас же я один. Денис и Максим — их нет. Живы ли они вообще? Надеюсь, что да. Дарк покинул меня сейчас, но я на него не злюсь и не осуждаю: он спасал себя, не в силах помочь мне, рабу. Еще была Эврисфея — вспомнив это имя, я невольно сжал кулаки. Вот кто причинил мне больше всего боли. Любовь — она может поддерживать тебя, как легкое пламя и давать тепло и свет — а значит жизнь. А может сжечь тебя, оставив после себя пепелище безжизненной пустоши.
Сбросив с себя это наваждение, я вспомнил, ради чего я пообещал себе жить — ради мести. И, как ни странно, это придало мне сил. Снова прокрутил в голове все те лица, что были на приеме и успокоился; закрыл глаза; уснул. Нужно поскорее восстанавливаться.
Город взяли в осаду. Отголоски сражений у стен доносились даже до нас. Защитный купол окутал небо над нами. Перемещения по городу были ограничены, поэтому бои на арене прекратились, от чего Радогир был в ярости (терял прибыль). Так как бои прекратились, я вернулся к старым обязанностям: чистил отхожие места, чистил двор от всякого мусора, иногда помогал по кухне, и поэтому однажды мы пересеклись с Эврисфеей. Я сдержал себя и сделал вид, что ничего не было, и она очередная прислужница. Хотя вид у нее был властный. Видно было, что она любимая рабыня Радогира, и это накладывало свой отпечаток: многие опускали взоры, чтобы не вызвать в ней раздражение или злость. Человек получил каплю власти, а вел себя как король. После этого я возненавидел ее еще больше.
С каждым днем все понимали неизбежное, но покинуть город не получалось. Это сказывалось на настроении. Несколько раз даже в этот район забредали большие группы разбойников, в надежде нажиться, но их быстро истребляла местная охрана. Пару раз и я вступал в бой. Настолько привык ко всем убийствам, что воспринимал это как тренировку.
Так прошел месяц, пока в один день не разразился гром над нашими головами. Огромный луч зеленого света ударил по куполу. От происходящего все застыли, завороженно наблюдая. Когда купол дал трещину, а затем начал разваливаться — это был как щелчок пальцев: началась всеобщая паника. Люди бегали, собирая свои пожитки; какой–то старик сидел на тротуаре, покачиваясь и схватившись за голову; местные охранники надрывали глотки, в надежде организовать порядок; женщины визжали; мужчины сбегали, спасая только себя.
Ко мне в хижину забежал замыленный Радогир и криком приказал мне идти вместе с ним. Но не успели мы выйти, как за ним зашел Гронд и жестом показал, чтобы мы оставались на месте.
— Что это значит? — заорал Радогир.
— Освободи его, — кивнул он в мою сторону, чем вызвал недоумение на наших лицах.
— Его? Ты совсем головой тронулся? Я тебе плачу, чтобы я тебе приказывал, а не ты мне.
— Я все еще у тебя на службе, и исполню обязанности по твоей защите до конца. Но юнца ты освободишь. Таково моё слово.
— Да что это вообще все значит? Что на тебя нашло? — не успел он прокричать что–то еще, как Гронд толчком отправил его прямиком на мою койку.
— Следующий раз это будет удар. Смертельный удар.
Радогир с раскрытым ртом водил головой от меня к нему, и обратно от него ко мне. Я же просто наблюдал за всем этим, не в силах понять, что на него нашло. Наконец, Радогир собравшись с мыслями произнес:
— Как только я его освобожу, он меня убьёт.
— Нет, — и уже повернувшись ко мне, — ты его не тронешь. Дай слово.
— Даю слово, — кивнул я.
— Да что мне слово раба? — развел он руками.
— Если ты выдашь мне дома всех тех, кто был на приёме, я не трону тебя.
Он снова замолчал, обдумывая. Вот чем можно было восхищаться в нем, так это его чутьём. Он, быстро взвесив все за и против, выдал мне нужную информацию и усилием воли снял щуп.
— Вот: я исполнил. Теперь ваша очередь, — он поднялся на ноги и поправил одежду на себе.
— Спасибо! — поблагодарил я Гронда. — Почему? — и задал ему мучаюший меня вопрос.
— У меня когда–то был брат. Когда мы были еще детьми, его забрали. Он был таким же, как и ты — берсеркер. Это ради памяти о нем.
Еще раз кивнул в знак благодарности, и, я надеюсь, последний раз взглянул на них. Секундная пауза, где мы встретились глазами, и почему–то в этот момент во мне появилась непоколебимая уверенность, что мы еще встретимся с Радогиром.
Ощущать себя свободным, было на грани эйфории. Воздух стал другим — слаще; ветер ласкал мягко, как никогда; краски жизни стали пестрее; дышать стало легче.
