— У тебя случилось что-то конкретное? Я просто не могу понять, откуда такое.
— Не случилось, а скорее накопилось. Вот ты сейчас дал задание, и оно не сказать, что уж очень сложное, хоть и специфичное. Хотелось бы мне сейчас просто сказать кому-то «сделай», и не думать больше, а заняться другими такими же важными делами, но нет: необходимо будет все контролировать от самого начала и до конца. Не справятся, ибо глупые. Надежных совсем мало. Да что уж там про надежность, а хотя бы сообразительных, — прикрыл он глаза, пытаясь унять нахлынувшую волну.
— С этим согласен: надежных мало. Но убрать их, и станет лучше — я с тобой не могу согласиться.
— Неужели тебе не хочется уничтожить эти неугодные рода?
— Рода нет; они, как бы выразиться лучше, есть необходимое зло, которое держит тебя в тонусе. Если у какого-либо человека будет безграничная власть, в конце концов, он и будет бесконечно расслаблен. Ослабеет, одряхлеет, а вместе с ним империя. Этим воспользуются враги. Как бы мне не хотелось иметь безграничную власть, но я не могу оставить подобное своим потомкам. Поэтому рода — ну нет, — покачал я головой, — отдельные личности — да, но не рода целиком.
— Как-то уж слишком рассудительно для монарха ты говоришь о власти.
— Так давай выпьем за это, — поднял я бокал, — за рассудительность!
Хрусталь издал тонкий звук, и вино впиталось нами.
— Да и к тому же, — этот разговор навел меня на новую мысль, — иногда из даже худших людей бывает толк. Вспомни, кем был отец Волкера.
— Этот пьяница дал бы любому заправскому матросу фору на несколько бутылок.
— Вот, вот, — покивал я. — И теперь посмотри, какого отпрыска он дал. Будем справедливы, Волкер однозначно великий маг. Быть может, иногда чересчур экстравагантный, но, без сомнения, самый сильный маг империи. Признаюсь честно, не хотел бы я оказаться в чистом поле с ним один на один.
— Что есть — то есть. Кстати, где он?
— Право, скоро должен быть здесь. Сказал, что задержится. Опять, наверное, в своей лаборатории застрял. Знаешь же его.
— Да, фанат своего дела.
— Не фанат, а фанатик, — многозначительно двинул я бровью.
— Вот и еще один тост, — поднял он бокал выше, — за фанатиков своего дела…
— …если это дело благое, — отсалютовал я.
— Если это дело благое, — отпил он глоток. Спустя некоторое время заговорил вновь. — Возвращаясь к предыдущей теме: получается, если исходить из логики тобою сказанного, бесполезных, будем называть их так, не стоит вообще трогать и они, к тому же, будут кормиться за счет других? Как-то это несправедливо.
— Мир, к нашей с тобой радости, выстроился так, что, если ты бесполезен обществу, тебя это погубит. Работаешь — ешь, не работаешь — голодаешь. А никто не хочет голодать. И не стоит забывать, что порок — это не преступление, чтобы наказывать.
— Так ли это? — проговорил он с намеком.
— Порок, который не приносит прямого вреда другим — не преступление, — дополнил я собственные слова.
— Предложил бы новый тост, да не хорошо это разводить столь великолепное вино на столь нижайший повод. Давай просто насладимся этим вкусом, — уловил я в этом его жесте одну его дурную привычку, которая преследует наши разговоры всю жизнь, и которая, твердо заявлю, раздражает меня каждый раз, но быстро забывается из-за своей мизерности, затмеваясь другими хорошими качествами: всякий раз, когда разговор заходил в более серьёзное русло, он выводил его снова на поверхность пустыми словами. Не хотел он думать о сложном — вот и все на этом. Наверное, еще и этим фактом я поразился, когда он вдруг так резко выразился намедни.
Открылась дверь; влился Волкер, внешне невозмутимый, что и выдало в нем нервозность. Обменялись приветствиями; мы ожидали его слов, он собирался с мыслями.
— Как ты? — наконец, не дождался я его, предвещав, что он так и будет сидеть, смотря куда-то в сторону, и был в этом «как ты» не стандартный интерес его делами, а тот самый тон, подразумевающий под собой ожидания интимного характера ответа. То есть «я знаю, что что-то есть, и ты знаешь, что я знаю, поэтому не тяни и рассказывай».
— Я был в лаборатории весь день, — отпил он вина. — Все пытался воспроизвести тот самый его маневр, которым он так озадачил меня на экзамене. Я вам рассказывал, — мы кивнули. — Чтоб меня съели с потрохами, лоб о стену расшиб, а ничего так и не получил. Как это вообще понять — «отнял свет»? Сказал так, будто всего лишь удочку выудил из пруда. Есть что-то такое,…он не досказал всего, иначе бы я понял, или он настолько одарен и гениален,…нет, что-то кроется еще, чего он не соизволил объяснить, хотя, будет честно отметить, я сам не спрашивал, — в конце, уже вовсе перейдя на шепот, бормотал он. — Надо последить за ним на дуэли, и, главное, он должен выжить. Нумед, друг, прошу тебя, об этом нужно позаботиться. Ты же знаешь, я редко тебя прошу об услугах, но сейчас случай особенный.
— Прервись, — поспешил я, пока он не стал окончательно жертвовать своей гордостью, — мы уже все решили и все будет сделано.
— Что будет сделано?
