Как я уже говорил, за эти месяцы успел подуть нам в спины ветер, макушки накрыть дождем, лоб покрыть потом знойная жара, суставы ломали холода очередного утра, что, может быть, не сделало меня подобием брата их, но и не был я здесь уже чужим. Возможно, будь я немного более дружелюбным соседом, как в одном фильме, то бишь и разделил бы с ними бутылку крепкого, а так: пьют они и пьют, я же лучше в сторонке тихо посижу.
Стал я, значится, разведчиком. Рурк, не понимаю как, а может, я преувеличиваю и зря опасаюсь раскрытия, и дело в его навостренном командирском глазу, заметил, что я очень хорошо ориентируюсь и вообще еще ни одна засада не застала меня врасплох, и тем самым начал отправлять меня первым разузнать, что да как. Приходим мы к очередной деревне; я начинаю первую фазу, остальные ждут, сбор информации, доклад, план, действие. Иногда обходили стороной, потому что все было и без нас спокойно. Продолжалось все это изо дня в день, и так, в один из подобных дней, мы вышли на ту самую деревню. Мысли путались; волнение застилало решение, от чего кружил вокруг долго, все подбирая, откуда бы зайти. Не было криков насилия, горланья пьяных, скрежета стали — что являлось хорошо. Наконец, продираясь сквозь кусты, немного царапая себе предплечья и лицо, земля под ногтями, на локтях, выполз к реке, напротив того места, где я предавался своему уединению и моё сердце ёкнуло: Ильворния, обхватив руками колени, сидела на берегу и с задумчивым видом кидала камушки в воду, наблюдая, как волны расходятся кольцами. На миг меня охватила наивная радость, надеясь и веря, будто она думает обо мне. Движением головы сбросил это наваждение, но крохи надежды по-прежнему теплились внутри. Я замер, не в силах решить: было непреодолимое желание выйти к ней, и вместе с тем сильный страх сковал меня, не давая шевельнуться. Страх, что картинкой в памяти отпечатался в ее испуганных от меня глазах, держал крепче любой петли. Легкий ветер, стелясь над рекой, принес с собой ее запах и я, своими обостренными чувствами, потянул носом. Это меня подтолкнуло. Едва только решился выйти к ней, как уловил за ее спиной, со стороны деревни, чьи-то шаги. Прислушался. Поступь деда я знаю — это не он; но шаг знакомый; приближался сюда, к ней. Вышел парень. Пригляделся в сумерках, насколько это возможно, и узнал его: он жил через два дома. Тем временем, он опустился рядом с ней и слегка обнял ее за плечи. Она прижалась к нему и рукой взялась за его ладонь; колени опустились, и только сейчас я обратил внимание на то, что живот ее слегка выбивается. Сначала я отрицал; затем ударился в счет, даже использовал для этого пальцы, как дитя; покачал головой; еще раз задумался; снова пытался отрицать, но было уже сложно; наконец принял, за невозможностью контраргументов. Как можно описать состояние, когда ты желал человеку только счастья, и когда видишь его в нем, тебе вдруг становится и радостно, и грустно, и тоскливо одновременно, потому что это счастье дал не ты — я, право, не знаю.
С тех пор минул уже целый месяц. Я оклемался; отошел. Старался не думать об этом и лишь радоваться за нее, но грусть — она, особенно у молодых, такая: возникает внезапно и сосет нутро, пока не сделав определенное усилие над собой, не прогонишь ее, а не сделаешь, так и сгниешь изнутри. Нет, я не давил все это в себе своими способностями, ведь всякое явление в настроении человека не что иное, как химическая реакция в его теле, а значит этим можно управлять. Но, если я буду это в себе удалять, то вскоре, сам того не замечу, как стану чем-то подобием бесчувственной оболочки, убив в себе человека, поэтому обходился лишь тем, что есть в каждом — терпением, на дне чего, как мы знаем, оседает золото. Хех…
И все же, сейчас, вспоминая Ильворнию, порою невольно впадаю в меланхолию. В тот момент, там, в лесу, когда мы стояли с ней вдвоем, заключая друг друга в объятия, я погрузился в омут со своим желанием. Желанием иметь семью, иметь дом; косить траву, разводить овец, да сидеть у очага вечерами, и состариться таким образом. Не ходить же мне вечно в наемниках…
— Вышло, что надо! — облизывая деревянную ложку, произнес Колпак, снова он вывел меня к настоящему.
— Слушай, а ты никогда не думал о доме? — прервал я трапезу на вопрос. — То есть не о своем прошлом доме, а о будущем. Точнее тебе не надоедает такая жизнь? Без своего места; вечно куда-то мы движемся; что-то делаем.
Не отвечал он с полминуты, плывущим взглядом, смотря в одну точку. Затем, все так же, не отрывая взгляда, заговорил монотонным, на грани шепота, голосом.
