— Мне. — Щёголь не без гордости признался в своём страшном грехе.
— Да... — Капитан тяжело выдохнул и снова крутанул барабан судьбы. — «Будь моя воля, к стенке бы я тебя», — подумал капитан, но не стал озвучивать эту далёкую от его нового либерального имиджа мысль.
Щёголь прочитал эту мысль в глазах капитана и очень струхнул. Он стал часто сглатывать слюну. Валя знал, что это нервная реакция. Так организм защищается от всего неприятного. Причём у каждого он по-разному защищается. Кто-то падает в обморок, чтобы пережить всё плохое. У кого-то даже начинается немотивированная икота или эрекция. В принципе, это самое лучшее — отрубиться, а потом, когда уже всё закончится, проснуться и рассмеяться. Валя читал, что в Америке даже есть такие фирмы, которые людям, ну, испытывающим жуткий страх в самолёте, ставят укол, чтобы человек вырубился. Такого пассажира представители фирмы сами заносят в самолёт, потому что укол, конечно, надо ставить ещё до аэропорта, потому что от одного вида аэропорта уже может начаться «приход». Тем более сейчас, когда из-за террористов туда нагнали так много страха. А ведь человек и без террористов много чего боится, связанное с самолётом. Вот, и такого клиента заносят, летят с ним, ухаживают во время полёта, смотрят, чтобы он не проснулся, и потом уже, когда привозят по конечному адресу, будят, и клиент, получается, как будто по волшебству оказался в другом городе или даже на другом конце света. У Вали сейчас промелькнула мысль, что, может быть, и смерть это что-то такое, какой-то перерыв в сознании, когда оно уже не справляется, и его чем-то таким колят, а потом его будят, и для него всё как в первый раз. Валя часто мечтал вот так вот оказаться при конце света, пускай многое пропустить, но конец посмотреть, потому что, как он думал, конец должен был быть самым интересным, и — он должен всё объяснить. Валя очень надеялся, что конец у всего именно такой — простой, логичный, ясный, — а не какой-нибудь открытый, многозначный. Это было бы самым страшным — открытый финал.
— У меня такая же мысль возникла! Один в один!
— Что? — Капитан перевёл взгляд на Горилкина, щёголь присел у стола с Валей, начал растирать лоб.
— Я включил телевизор, смотрю — там Стася... Она хоть и сильно косметикой была намакияжена... я её всё равно узнал... Она сначала в шубе была, в серой, в пятнах, как из рыси, а потом стали приходить «горячие эсемески», и она шубу сбросила, и у неё один бюстгальтер остался и трусики, тигровые...
Капитан в сердцах сплюнул.
— Я звук прибавил, она температуру на завтра начала объявлять, ветер северо-западный, а внизу идёт строка, эсемес-голосование, там, когда красная линия пошла, что как бы эсемесок много, Стася бюстгальтер сняла... Я кинулся в спальню, в кладовку, ружьё снял...
— Ружьё?
— Да, оно легальное, отцовское...
— Отец кто у вас, охотник?
— Нет, он в МЧС работает.
— Табельное ружьё?
— Да.
— Он кто, спасатель, пожарник?
— Бухгалтер.
— Вы, Горилкин, поспокойнее, ладно? У бухгалтера какое ружьё табельное?
— Ну, я не знаю, им выдали, отец говорил, что из них всех, кто в МЧС, составили бригады, птиц отстреливать...
— Как?
— Бороться с птичьим гриппом, их на озёра должны были вывозить...
— Это реально сейчас, — Люда закивала головой и камерой, — поголовно везде куры дохнут, а скоро люди начнут, если всех диких птиц не перестрелять.
— Так, тихо, ладно, тоже мне, перестрелять, геноцид тогда птицам объявите! — Капитан неожиданно натолкнулся на очень болезненную для себя тему. Его до глубины души раздражали кадры по телевидению, где люди в бахилах тысячами сжигали птиц и целые армейские подразделения отстреливали из автоматов диких уток и гусей на водоёмах. Это, правда, походило на массовый геноцид людей против куриц. Капитан вырос в деревне, и он не мог видеть, как из-за чьих-то страхов впустую уничтожается столько выращенного мяса.
— Отец с вами спал?
— Нет, он в своей комнате спал.
— Я это и спрашиваю. Дальше.
— Дальше, я не помню, как всё, поймал машину, приехал, охраннику прикладом дал, забежал сюда, Стася уже до трусиков дошла...
— Так, и?..
— Снимать стала, а они у неё в каблуках спутались...
При этих словах Горилкин зарыдал.
— Ну, ну. — Капитан вдруг как-то подобрел и спросил Горилкина в другой тональности. — Тебя как зовут?
— Гори-и-и-л-кин...
— Имя твоё как?
— Л-е-е-в...
«Сейчас скажет, лев — царь зверей, — подумал Валя. — Если бы Горилкина звали Валя, что бы он ему тогда сказал?»
— Ну, лев — это царь зверей, а вы плачете... нехорошо царю плакать! Значит, плавочки в каблуках спутались, да?
— Да-а-а...
— Ну-ка, Валя, вставай, — скомандовал капитан.
Валя вышел из-за стола «Новостей», встал в эпицентре. Все камеры нацелились на него. «Теперь я попал между двух треугольников, — подумал Валя. — Наверное, это самое плохое, по Пифагору».
— Раздеваться?
— Что?
Щёголь привстал, впервые с интересом оглядел всё Валино тело.
— Жертва трусы снимала, запнулась, мне снимать? — переспросил капитана Валя.
