Мысли путались, сбивались, их тугой неразборчивый комок, казалось, давил на череп изнутри. Голова взрывалась болью от каждой попытки пошевелиться. В тревожном полубреду, наполненном видениями, лейтмотивом звучала последняя разумная мысль: «Я не хочу сходить с ума!» Она билась, как раненая птица, оставаясь связующей ниткой, прощальным воспоминанием о прежнем мире.
«Мы все разрушили и потеряли. Даже те, кто пытался сохранить зацепки, последние кусочки культуры, пропали, сгинули в этом безвременье. Я осталась одна. Я помню о том, что рядом со мной Женя, но он меня боится, и мне больно это осознавать. Я люблю этого человека. В молодости я верила, что любовь способна на великие подвиги. Но теперь понимаю, что это не так. Любовь ничего не дает. Она не может спасти в эпоху всемирной беды, не может защитить. Разве любовь спасет от радиации? Рассудок все равно меркнет, моя болезнь сильнее меня, и даже мое светлое чувство к Жене не поможет мне остаться человеком. Долой легенды о рыцарях, которые становились сильнее природы ради своих дам. Мир определяет физика и биология, естественные науки, а мы, историки, умерли страшно и бездарно, потому что верили в чудеса и средневековые сказки. Симпатии, привязанности… Что они теперь, когда мы мутировали в страшных тварей, остальные умерли от болезней и от лап собственных воспитанников? Мы с Григорием учили всех этих несчастных людей, что любовью они могут преодолеть все. Двадцать лет мы бессовестно врали в глаза. А мне в наказание было суждено увидеть закат всего, что создавалось с великим трудом. Я увидела… К кому обратиться? К Небу, к Богу – или богам? Вы добились того, что хотели? Я каюсь, каюсь. Во всем не права. Везде ошиблась – я проклинаю себя и больше всего жалею о том, что не погибла, не осталась в кабинете в день Катастрофы, как моя дорогая Наташа, а выжила, строила новый мир, рвалась, цеплялась зубами за жизни доверенных мне людей. Почему так? Это расплата, возмездие за всех убитых, за погубленных мной во имя дела бункера.
Мы верили в науку, спасающую разум от сумасшествия. И снова жестоко обманулись. Я всю жизнь провела в движении, постоянно стремилась к саморазвитию, обучала детей разумному и вечному. И что? Я умираю как человек, превращаюсь в кровожадную тварь и не могу удержать ускользающий разум. Постоянно говорю сама с собой, пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь из того, что знала раньше. И не могу…
Я думала, что самоотдача, самопожертвование во имя великой цели выживания нас спасет. Я похоронила себя еще раньше, в тот самый день, когда услышала разговор Григория Николаевича в туннеле. И только теперь, на пороге ментальной смерти я понимаю, как была не права. И как истинны были суждения нигилистов. Не верить ни во что. Ничего нет. Есть человек – а кто он? Есть ли душа, вечная сущность? Я верила в мировой логос. Или Катастрофа уничтожила ноосферу, или этого всего никогда и не было. Будь природа человека бессмертна, я бы не лежала у стены, обратившись в чудовище, с трудом удерживая угасающий разум. Нет, в этом мире ничего не осталось. Мы одни – и мы пропали. Последние жалкие людишки доживают свои дни в метро, под землей, задыхаясь в испражнениях, выгрызая зубами кусочек жизненного пространства. А мы – умерли. Но возродились в иной ипостаси, реинкарнировали при жизни и стали новыми хозяевами постъядерного мира. Смешно – я боюсь самой же себя, а вместе с угасающим сознанием придет новая жизнь, иное восприятие. Сплошная философия. И даже «философы» будут нашими комнатными собачками. Хищные бобики. Хи-хи. Если мне удастся удержать хоть какие-то остатки разума, я хочу дойти до Мытищ. Теперь у меня нет преград, огромный мегаполис принадлежит мне, а пришедшие туда людишки будут съедены!
Мысли путаются. Все тяжелее связывать фразы. Я боюсь посмотреть на себя в свете фонарика. Мне жутко. Не хочу видеть то, что со мной стало. Чувствую, что кожа стала липкой и холодной. И больше совсем не больно, даже можно встать. Перед глазами пелена. В голове пусто. Мысли уходят. Я не хочу. Не хочу. Я не хочу быть монстром. Не хочу. Не хочу. Услышьте меня. Я не хочу умирать, я человек. Человек! Мысли будто липкие, склеиваются. Думать тяжело. Голова болит. Больше не удержу. Хочется есть. Очень хочется есть. Свежего мяса с кровью, чтобы оно еще трепыхалось в зубах. И теплой крови, вкусной, соленой крови… Человеческая – самая вкусная. Он здесь, рядом, человек. Его сердце бьется, он него пахнет страхом. Вкусный… Есть!»
Сознание провалилось в черное, вязкое небытие. Разумные мысли ушли. Осталось древнее и вечное, как мир, чувство голода. Обоняние и слух обострились, с клыков закапала слюна. Марина села на задние лапы и начала раскачиваться из стороны в сторону. Леденящий душу протяжный полукрик-полустон эхом заплясал под сводами бункера.
«Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо!» – Мысли, тяжелые, чужие, медленно поворачивались в сознании.
Тварь протяжно застонала, лишая сил к сопротивлению, приблизилась, раскачиваясь на тонких сухих лапах из стороны в сторону.
