Алексеева неожиданно для себя опустилась на четвереньки, принюхиваясь. Свежие трупы людей манили ее, разжигая аппетит. Женщина четко представила себе, как вопьется зубами в еще теплую плоть только что умершего Вани, насладится солоноватым вкусом крови…
Марина взвизгнула. Ее заколотил озноб.
– Я схожу с ума, я схожу с ума… – шептала начальница последнего пристанища, прижимаясь лбом к ледяному железу. Ей стало невыносимо жутко, ужас парализовал все тело. Это было новое, неизведанное ранее чувство – страх перед самой собой. Перед чужим, жестоким желанием хищника.
Женщина поднялась с пола. У нее дрожали колени, ноги подгибались. Через большой зал она пробежала не глядя, оскальзываясь в алых лужах, масляно блестящих в свете фонарика.
У лестницы Алексеева замерла, чувствуя, как волной накатывает головокружение. Женщина оглянулась на трупы товарищей и с трудом удержала себя от того, чтобы не броситься к ним, разрывая зубами свежее сырое мясо.
Марина резко отвернулась и, не рассчитав расстояния, врезалась лбом в ступени. Боль отрезвила ее. Начальница бункера с воплем бросилась наверх.
Дверь ее кабинета была чуть приоткрыта, на пороге стоял Хохол. Он придерживал замок рукой, нервно оглядываясь в сторону внешнего заслона.
– Давай скорее! – поторопил он женщину.
Наконец, Марина увидела то, на что тревожно смотрел Женя. В бункер медленно вползали твари – бывшие воспитанники убежища.
Алексеева протиснулась в кабинет и повернула вентиль. Теперь последние выжившие были в безопасности.
«Значит, возвращаются. Доедать. Пока отсюда лучше не высовываться», – подумала женщина, присаживаясь на пол.
– Ты кричала, – сказал Хохол. – Что случилось?
Марина опустила голову.
– Мне страшно. Когда я увидела разорванные тела, мне захотелось их сожрать… Подойти, разорвать ногтями грудь и пить теплую кровь… – всхлипнула она, передергиваясь от жуткой мысли. – Обещай мне, что как только я начну мутировать, ты уйдешь…
– Мне некуда идти. Я же сказал: надеюсь, умру раньше, чем увижу, что с тобой произойдет. Не хочу смотреть, как ты обрастаешь слизью. Мне осталось недолго. Так мучиться я больше не могу. – Голос мужчины звучал спокойно, но в нем чувствовалось неимоверное усилие, чтобы не кричать от боли.
Женщина достала из сейфа небольшую коробочку с лекарствами и начала перебирать их, подсвечивая фонариком. Улыбнулась, когда нашла на самом дне последнюю ампулу обезболивающего.
Через несколько минут Женя успокоился и затих, обняв колени здоровой рукой.
– Может быть, не все еще потеряно? – жалобно спросила Марина, на мгновение вынырнув из своих раздумий.
Хохол молча протянул ей руку. Алексеева положила свою маленькую ладошку сверху, сжала его пальцы.
– У тебя рука липкая! Где-то испачкалась? – удивился мужчина.
Марина вскрикнула и отшатнулась. Она точно знала, что ничего липкого в руки не брала. А это значит…
– Нет… – прошептала женщина. – Нет!
– Что? – тихо спросил Женя. В его голосе послышался скрытый страх.
Начальница погибшего бункера забилась в угол, сжалась в комочек на холодном бетонном полу. Хохол хотел подойти к ней, обнять, но она оттолкнула его руки.
– Не подходи! Я опасна, я мутант! Уходи отсюда! – закричала Марина, отворачиваясь к стене.
На потолке замигала лампа. Хлопок – и свет погас. Кабинет погрузился во мрак.
Через пару часов женщине стало плохо. Ее замутило, воспалившиеся веки заволокло пеленой. На окрики Марина не реагировала, только широко раскрытыми глазами смотрела в пустоту.
Ей было больно. Поднялась температура, кости ломило, внутри как будто проехал каток. Алексеева физически ощущала, как ссыхается кожа, покрываясь липкой слизью, как болезненно деформируются суставы.
Для нее, взрослой, сформировавшейся женщины, эти изменения стали настоящей пыткой. Казалось, тело выворачивается наизнанку, его жгло, как будто раскаленным железом, под ребра впивались тонкие спицы. Голову сдавливал ледяной обруч.
Марина выгибалась дугой, металась по полу, пытаясь спрятаться от настигающей боли, то проваливаясь в полузабытье, то выныривая из мучительного плена, не в силах открыть глаза.
Руки вытягивались, становились длиннее, пальцы срастались перепонкой, ногти росли толчками, твердели, заострялись. Белесая слизь пахла сероводородом, и этот преследующий, навязчивый запах никак не хотел выветриваться, пропитывая, казалось, все вокруг…
Алексеева пришла в себя от собственного крика. Теперь он больше напоминал звериное рычание. Стянутая кожа давила на связки, не давала говорить, увеличившиеся зубы, особенно клыки, мешали выговаривать слова.
Марина присела, открыв глаза. Женя смотрел на нее из темного угла, подсвечивая фонариком. Его лицо было белым от страха.
– Пришла в себя? Ты еще здесь? Это ты? – торопливо спросил мужчина. Его голос задрожал и сорвался.
– Я, – прошептала женщина, пытаясь сидеть ровно.
Плечи сводило судорогой, спина выгибалась дугой помимо ее воли. Искореженный позвоночник отзывался дикой болью.
– Женя, пристрели меня… – застонала начальница бункера, до крови прикусив губу.
