– Надо было взять за правило остерегаться своих желаний. Я мечтала вернуться на поверхность – и я смогу это сделать. Теперь как полноправный обитатель мегаполиса. Кто знает, может, когда я мутирую, во мне сохранится хоть капля разума и я смогу вернуться в Мытищи? Но разве этого мы желали? Нет… Теперь я отдала бы многое, чтобы вернуть время хотя бы на год назад, когда ничто еще не предвещало беды. Мне больше не страшно. Просто больно, что мы все так бездарно потеряли.
– У нас нет выхода. Прими как данность. Но я очень хочу умереть раньше, чем увижу, во что ты превратишься, – прошептал Хохол.
Марина застонала и уткнулась лицом в грязную рубашку. По лицу женщины снова потекли слезы отчаяния.
Через несколько часов Марина отважилась раскрутить вентиль и выглянуть в бункер, придерживая тяжелую дверь. Стояла гнетущая тишина, нарушаемая только ударами капель о бетон. Все системы убежища по очереди выходили из строя.
Стараясь не шуметь, Марина добралась до лестницы, ведущей на нижний ярус, и посветила в отверстие фонарем.
Снизу на нее пахнуло влажным бетоном, кровью и тухлыми яйцами. Но там уже было пусто. Твари ушли, им незачем больше было оставаться под землей.
Справляясь с дурнотой, начальница погибшего бункера спустилась и осветила фонарем место катастрофы. Аварийная лампа погасла, и внизу царила абсолютная, гнетущая темнота и тишина. Полный мрак, не имеющий ничего общего с неясным сумраком ночной комнаты, опутывающий, липкий, душащий.
По грязному полу растекались ручейки крови из растерзанных тел. Тонкий луч света выхватывал из тьмы знакомые, такие дорогие лица. Широко распахнутые глаза, в которых застыл ужас. Раскрытые в немом крике рты.
Чуть слышный стон в тишине заставил Алексееву вскрикнуть. Кто-то повторял ее имя из дальнего угла.
– Марина, Марина… – звал свистящий, нечеловеческий шепот.
Женщина зажмурилась, не решаясь посмотреть, что там, в темноте. Фонарик прыгал в дрожащих руках.
Наконец, начальница открыла глаза и решительно направилась на источник звука. В тусклом свете нескольких диодов Марина увидела лицо Вани.
– Помоги… – прошептал он. На губах у мужчины запузырилась кровь.
Алексеева судорожно сглотнула, выдохнула, сдерживая сердцебиение. Она видела, что Волкова уже не спасти. Он потерял слишком много крови, правая рука была обглодана до кости. Когда твари пожирали его, мужчина был еще жив и в сознании. На животе зияла рваная рана.
Ваня попытался пошевелиться и застонал. Каждое движение причиняло ему невыносимую боль. А у Марины не было больше патронов, чтобы оборвать его мучения.
Она сидела и смотрела на своего друга, на того, кто был с ней все эти годы, кто поддерживал и помогал, и понимала, что не может даже добить его. Никчемность и бессилие сдавили горло железными тисками, женщине не хватало воздуха.
– По… мо… ги… – простонал Ваня, царапая ногтями пол. Струйка крови потекла по подбородку, потерялась в густой бороде.
– Ванечка… – прошептала Алексеева. – Ваня…
Мужчина потянул к ней руку, Марина сжала его липкие от крови, ледяные пальцы. Это последнее усилие далось Волкову с огромным трудом. Он захрипел и затих. Глаза закатились, потемневшие губы искривились и застыли.
Женщина накрыла его руку своей ладонью, будто пытаясь согреть своим теплом.
– Прощай, друг. Пусть тебе будет лучше в ином мире, – выговорила она и тихо побрела прочь.
И только через несколько минут Марина поняла, что ее лицо мокрое от слез. Они катились безудержным потоком, смывая боль и грязь.
Алексеева скользнула в пищевой отсек. Полки встретили ее пустотой. Ни одной банки тушенки. Начальница раздала все, до последней крошки. Не осталось вообще ничего. А желудок второй день сводило от голода.
Перед глазами стояла ясная картинка, наполняющая сердце невыносимой тоской. Два дня до эпидемии, пять дней назад. Маленький мальчик лет семи сидит у стены в одном из секторов и горько плачет. «Я есть хочу!» – всхлипывая, повторяет он. Его сразу же поддерживают несколько голосов. В полумраке раздается жалобное, настойчивое: «Есть! Есть хочу!». Марина хмурится, разделяет между детьми свою порцию. Так же поступают все старшие. Чтобы продлить жизнь на несколько дней.
«И самим стать едой», – невесело подумала Алексеева, закрывая дверь.
В техническом отсеке надсадно завывал генератор, высасывая из цистерны последние остатки бензина. Пара часов – и он тоже встанет. Погаснут навеки лампочки, перестанет ухать фильтр и течь вода. Бункер с последними двумя выжившими исчезнет во времени, растворится в чернильном мраке, забытый, пустой, залитый кровью. И никто и никогда не найдет его…
Сейчас темнота пугала Марину больше всего. Как в годы молодости ей страшно было идти по неосвещенным улицам, входить в комнату без света, так и теперь мрак давил, угнетал. И вместе с тем – пробуждал инстинкты. Нюх обострился. Зловоние сероводорода больше не било по ноздрям, зато отчетливо ощущался тяжелый запах свежей крови.
