– Ты чудовище, Женя. Я не знала, что ты способен на такие подлости, – выговорила Марина. – Ты не понимаешь, что творишь. Ты их всех погубишь, спасая себя. Но не спасешься. Генераторы скоро встанут, топлива хватит максимум на пару дней. Экспедицию ты снарядить не сможешь, потому что неопытные юнцы от «философов» не спасут. Пищеблок перестанет работать, потому что только Валя знает небольшие кулинарные тонкости приготовления этой самой картошки. А если не будет электричества, не будет работать плита и водоснабжение, вы просто провалитесь во мрак. Ты разрушил все, что только смог… То, что мы с покойным начальником собирали по кускам с самой Катастрофы.
Голос Марины звучал тускло и безжизненно.
– Именно поэтому мне нужно сотрудничество, а не вражда. Ты прекрасно знаешь, как отладить жизнь в бункере. Поэтому я предлагаю тебе быть моей помощницей. А за это, как только я стану начальником станции, так и быть, я предложу тебе пост моего заместителя, – улыбнулся Евгений.
Алексеева в задумчивости кусала губы. Отказаться сейчас, плюнуть в лицо негодяю означало отправиться в кабинет к Паценкову за закрытые двери и потерять последний шанс.
«Шанс на что? На продление существования? Сколько мы еще продержимся? Сколько нам отведено, прежде чем все кончится?» – спрашивала саму себя Алексеева.
– Я согласна, – наконец ответила она. – Сделаю все, что в моих силах.
И скривилась от отвращения к самой себе.
Когда ради спасения чужих жизней приходится перешагнуть через себя, это кажется благородным. Но сейчас – оправдывала ли цель средства?
Марине было горько и больно. Только что она предала всех тех, кого заперли в кабинете начальника и кого ждала неминуемая гибель, потому что самые сильные, самые стойкие из выживших не согласились бы сотрудничать с врагом. А она согласилась, и рано или поздно ей пришлось бы посмотреть в глаза боевым товарищам.
– Умница, – похвалил Хохол. – А теперь отдохни, тебе надо набраться сил. Завтра тебя ждет непростой день, потому что ты отправишься за топливом со сталкерами.
Мужчина обнял ее за плечи и фамильярно поцеловал в макушку. Алексеева сбросила его руки.
– Я тебя ненавижу, – прошипела она.
– Нет, Мариночка, ты меня любишь. Именно поэтому ты все еще здесь. И никуда тебе от самой себя не деться. Доброй ночи тебе! – попрощался Женя.
Он вышел, и в кабинет втолкнули Митю. Бледный, с фингалом под глазом, он казался живым укором Марине, только что решившей спасаться унизительным и тяжким согласием.
– Как они посмели! – воскликнул Анохин. – Негодяи, предатели!
– Митя, сядь, – устало попросила Марина. Ей было плохо. На душе заскребли когтями сотни кошек. Мерзкое, тяжкое чувство.
Юноша присел. Его глаза лихорадочно блестели, и в них плескался страх.
– Марина, система фильтров в вашем бункере не работает! Воздух и вода заражены радиацией! – выпалил он.
– Догадался, наконец, – бескровными губами улыбнулась Алексеева. – Я знала, что ты сообразишь, ты очень умный мальчик, Митя. Ну что же, впереди длинная ночь, я расскажу тебе,
Марина, бледная и заплаканная, сидела на стуле в небольшой комнатке на верхнем ярусе бункера, превращенной в кабинет заведующего.
– Мы оказались в полной изоляции. Нам никто не поможет, стоит рассчитывать только на себя. И теперь только ты и я знаем, что происходит в бункере. Я понятия не имею, что будет дальше. Или мы все через пару месяцев умрем от лучевой болезни, или выживем, но тогда… Генетические мутации, изменение внешнего вида, а когда кончатся запасы – людоедство, – устало сказал Григорий Николаевич.
– И что нам теперь делать? – спросила Алексеева. Она уже немного успокоилась и пыталась трезво сообразить, что возможно предпринять.
– Выживать. Цепляться зубами. Делать все возможное. Но не сдаваться, – печально отозвался начальник.
В дверь постучали, вошла Людмила Владимировна, университетский медик. Григорий Николаевич кратко ввел ее в курс дела.
– Что мы можем предпринять, Люда? – наконец спросил он.
