Но в самом начале своего пути я не ведал об этих фонетических различиях. «Чему ты меня научил?» – спросил я Жана через несколько дней после моего первого и обескураживающего посещения этой синагоги. В ответ он просто посоветовал мне пойти на марокканскую службу, где произношение ближе к тому, которое Жан использовал на своих занятиях. Так я познакомился с совсем другим еврейским миром, который в большой степени стал моим.
У марокканских евреев я нашел теплое гостеприимство, а на мои неуклюжести и промахи, неизбежные для всякого неофита, они не обращали ни малейшего внимания. Эти выходцы из Касабланки и Марракеша давали мне ощущение, что я свой не только во время ежедневных служб и занятий по иудаизму, но и у них дома на празднованиях Шаббата. Так еврейская жизнь приобретала для меня сефардские черты, мелодии и вкус. Но однажды, занимаясь в преддверии Песаха законами его соблюдения, я узнал о существенных различиях между сефардскими и ашкеназскими обычаями. Возник вопрос: будучи ашкеназом по происхождению, обязан ли я следовать обычаям своих предков?
За ответом я обратился к раввину, который был знаком как с ашкеназским, так и с сефардским миром[48]. Спросив меня о семейной традиции и узнав, что она мне неизвестна, он предоставил мне свободу выбора, предупредив при этом, что свободой этой я смогу воспользоваться только один раз. Что бы я ни решил, я буду должен следовать выбранному мною обычаю. Так я «стал сефардом».
Марокканская община и сефардский иудаизм в целом привлекли меня не только в силу обстоятельств. Сефардский иудаизм представляется мне более органичным и жизнеутверждающим. В течение веков сефарды жили в куда большем согласии со своим мусульманским окружением, чем ашкеназы, чья испещренная преследованиями и погромами история в странах христианства оставила в коллективной психике глубокие шрамы. Сефардам к тому же не довелось испытать непоправимых внутренних расколов, таких как возникновение в Европе хасидизма, реформистского движения, а также ассимиляции, т. е. отхода большинства евреев от иудейского образа жизни. Эти соображения я высказал в сентябре 1983 года в газете
Молюсь я обычно в сефардских синагогах. Ближайшая к нашему дому в Монреале марокканская синагога была испаноязычной. Ее основали некогда евреи из Танжера и других городов севера Марокко под контролем Испании (у нее до сих пор остаются там два города: Сеута и Мелилья). Прихожане общались между собой в основном на испанском, одном из пяти языков, постоянно используемых в нашей семье. Таким образом, мои дети выросли, слыша в синагоге марокканские мелодии и песни, а в еврейских школах знакомясь с обычаями ашкеназов.
Музыкальная память сильна. В прошлом году старший сын, Меир, сам вел всю довольно длинную службу в небольшой марокканской общине на Рош Хашана: распевал молитвы, читал Тору и даже трубил в шофар. На протяжении многих лет, особенно во время учебы в США, он подрабатывал кантором в ашкеназских синагогах и выучил их обычаи и мелодии. Но память детства осталась нетронутой, и спустя много лет он безукоризненно провел службу по-мароккански. Я был тронут, когда в другой праздник дочь Мириам, сын Меир и я, будучи в разных синагогах и городах, нараспев читали перед общиной отрывок из Пророков (хафтара), который следует за общинным чтением Торы. Детям мы дали основательное еврейское образование, которое позволяет каждому сознательно избирать свой путь служения.
Овладев основами языка Библии, я смог непосредственно погрузиться в классику иудаизма, изучать Тору, опираясь все меньше и меньше на перевод. Один мудрец заметил, что изучать Тору в переводе то же самое, что целовать невесту через фату. Регулярно мне довелось заниматься с ашкеназскими и сефардскими раввинами в Монреале, Страсбурге и Париже. А в Иерусалиме, где я провел несколько творческих отпусков, я занимался Торой как в среде харедим, так и с последователями национал-иудаизма.
Приобретая, начиная с конца 1970-х годов, иудейские знания, я понимал, что делаю это не только для себя и своих детей. За несколько месяцев до свадьбы я даже предупредил свою будущую жену Эстелу, что если возникнет необходимость посвятить все свое время еврейскому образованию, особенно среди советских евреев, я готов пожертвовать ради этого своей академической карьерой.
В 1988 году я проводил академический отпуск в Иерусалиме, а в СССР входила тогда в силу гласность. Прогуливаясь в Шаббат по улице, я встретил раввина Адина Штейнзальца. Известный автор, комментатор и переводчик Талмуда, он также был прекрасным лектором и педагогом. Мы были знакомы уже несколько лет. Едва пробормотав в бороду «Шаббат шалом», он сделал загадочное замечание: «Скажу тебе, как жених говорит невесте: “Есть красивее тебя, но нет такой красивой, как тыˮ».
