Общественно-политическая оттепель хрущевской эпохи вселяла в нас оптимизм, даже гордость за то, что мы живем в стране, открывающей новые горизонты не только в освоении космоса (мне было двенадцать лет, когда был запущен первый спутник, пятнадцать – когда Гагарин полетел в космос), но и в повседневной жизни. Подростком я изучал английский язык в Клубе интернациональной дружбы во Дворце пионеров – бывшем царском дворце, полностью и, разумеется, бесплатно предоставленном в распоряжение детей. Там мы не только учили английский, но и принимали группы иностранных туристов, причем особенно много в конце 1950-х – начале 1960-х годов было американцев. В Ленинграде тогда гастролировали лучшие западные театральные и музыкальные труппы (в частности, лондонский театр «Ройал Вик», «Комеди Франсез», нью-йоркская «Эвримен Опера»), и мой культурный мир состоял не из еврейских, а из русских, советских и западных элементов.
Конечно, религия, запретный плод при советской власти, привлекала многих молодых людей того времени. Выросший и воспитанный в русской культуре, я несколько раз сходил в Спасо-Преображенский собор в пяти минутах от дома, но среди понурых бабушек и дедушек почувствовал себя чужаком. Тем не менее я купил себе там изображение Иисуса величиной с открытку и даже повесил его в своей комнате. Только в университете, весной 1966 года, я снова ступил на порог церкви, на этот раз стройного бело-голубого Никольского собора. Там я был на отпевании Анны Ахматовой, где впервые увидел вблизи Корнея Чуковского и других известных деятелей советской культуры.
Все в том же духе легкого диссидентства я однажды оказался во дворе ленинградской синагоги. Мой университетский друг Саша Воронцов пригласил пойти туда вместе по случаю праздника Симхат Тора (Радость Торы). Мы толпились во дворе величественной, построенной в мавританском стиле синагоги, танцевали, пили, хотя вино пьянило не так, как ощущение причастности к чему-то запретному. Замечу, что Саша, по прозвищу Граф, утверждавший, что происходит из известного русского аристократического рода, никаких еврейских корней, естественно, не имел.
Это был, пожалуй, единственный раз до отъезда из СССР, когда я оказался рядом с синагогой. Правда, в Тбилиси незадолго до эмиграции, гуляя в будний день по городу, я случайно обнаружил ее и решил пойти на службу в субботу. Однако внутрь я так и не попал: подходя к синагоге, я заметил, что на обширной стоянке машин не было, и подумал, что синагога закрыта. Я тогда не знал, что в Шаббат запрещено пользоваться огнем и, соответственно, двигателем внутреннего сгорания, и что прихожане ходят на молитву пешком.
Но вопросом, что значит быть евреем, я задался лишь несколько лет спустя, в Монреале, где я поселился в 1973 году. В отличие от СССР и Израиля, в Канаде в анкетах и удостоверениях личности о еврействе не пишут. Как и положено историку, я нашел ответ в книге по истории[43]. Из выводов автора, с которым я позже встретился в Иерусалиме[44], следует, что еврейская преемственность основывается на отношении к Торе и ее заповедям, будь то соблюдение их или, наоборот, неприятие. Именно тогда я понял, что у меня никакого отношения просто нет.
Итак, мне нужно было узнать, что согласно традиции должны делать евреи. Для этого я купил сборник иудейских законов и обычаев[45]. Даже снабженный комментариями, список предписаний и запретов вызвал у меня массу вопросов: я не мог понять, как образованные и рациональные люди, какими представлялись мне знакомые евреи, могут выполнять подобные требования. Вопросы эти оставались несколько месяцев без ответа, пока я не встретил одного раввина на какой-то церемонии в университете, я без обиняков спросил его, как нормальные люди могут жить по таким законам. Раввин Исраэль Хаусман, иудейский капеллан Университета Макгилла в Монреале, ничуть не обиделся. Напротив, он предложил мне подчеркивать в сборнике все, что казалось нелепым, суеверным и бессмысленным, приходить к нему в синагогу раз в неделю после утренней службы и за кружкой кофе обсуждать накопившиеся вопросы.
Так, в течение нескольких месяцев раввин знакомил меня с Талмудом и другими классическими источниками, терпеливо объяснял мне происхождение, причины и внутреннюю логику заповедей. Временами он отмечал, что некоторые обычаи были скорее окаменевшими суевериями, передававшимися из поколения в поколение. У меня постепенно накапливались некоторые знания об иудейских правилах и обычаях. Однако, в отличие от других видов знания, зачастую приобретенных, но так и не используемых, эти знания порождали во мне чувство обязанности не только продолжать их расширять, но и применять в жизни.
