Гирем нырнул обратно в фургон, и вернулся, уже с дощечкой, бумагой и карандашом. Сумку с его вещами солдаты нашли на следующий день после нападения на Барьер. Сциллитума в нём, разумеется, не было, равно как кинжала и монет. Осталось самое дорогое — рисунки и письменные принадлежности. Ему этого было достаточно.
Раздвинув занавески и сев на край фургона, Гирем принялся рисовать. Взгляд ухватил карету, Бавалора, который с закрытыми глазами играл на флейте, лошадей, выбивавших умеренную дробь по булыжникам, всадников в синих туниках и далёкий, но величественный дуб в поле. Вид могучего дерева приподнял со дна памяти ил воспоминаний о том злосчастном вечере, когда не стало Создин. Постаравшись забыться, Гирем принялся за работу.
Осторожными рваными жестами он стал накладывать друг на друга всё больше и больше линий. Сначала самые чёткие детали: фигура Бавалора, его поза и прикрытые глаза, потом крупные черты морд лошадей, смотревших на него добрыми глазами, и очертания кареты. Движения карандаша словно заставляли мысли и кровь юноши бегать быстрее. В очередной раз подняв голову и прищурившись от яркого солнечного света, он понял, что гложило его последнюю неделю.
Отец спас ему жизнь.
Эту навязчивую мысль было бы легче пережить, если бы он не задумал пойти против Рензама и дать Церкви оружие против него. Опять нужно было разрываться между ненавистью и принятием правды. Он привык ненавидеть: простаков, насильников, глупцов, Элли, Рензама, Джензена. Это было просто и приятно. Оттого поступок отца, демонски храбрый, был занозой в сердце, которую уже не достать. Можно лишь постараться не думать о ней. И в этом крылся корень проблемы. Он не мог игнорировать правду. Отец заслуживал уважения за то, что сделал.
Тем временем флейта Бавалора заиграла другую мелодию, побуждая Гирема двигать карандашом более уверенно и увлечённо. Тонкие, замысловатые звуки перемежались с ленивым шелестом травы на обочине и пшеницы в поле; отрезвляющие трели жаворонков вплетались в хлопанье парусины на фургонах, создавая гармоничную композицию, дань единению человеческого духа и природы, которая останется в душе каждого услышавшего её. Тёмные росчерки карандаша рождали плечистых солдат в туниках и кольчугах верхом на крепких жеребцах, широкие штрихи расплёскивались тенями, и, в конце концов, на краю листа возвысился одинокий, но полный жизни дуб.
Закончив работу, Гирем вытянул перед собой руку с зажатой в ней дощечкой. Бавалор и дуб получились наиболее чёткими и живыми, словно выдаваясь вперёд из общей картины. Гирем поморщился и посмотрел на юношу, с которым они неплохо поладили за прошедшую неделю. Наверное, на это повлияла жажда общения и то, что никогда в жизни у него не было таких друзей, с которыми можно было наговориться от души. У Бавалора, подозревал он, тоже.
Сын Ювалии оторвался от флейты. Музыка смолкла.
— Как я играю? — немного хвастливо спросил юноша.
— Для сынка дивайна сойдёт, — усмехнувшись, несколько грубовато откликнулся Гирем — ему не хотелось льстить собеседнику, тем более парню, — но до флейты Джоталиона Дастейна тебе придётся учиться ещё лет пятьдесят, не меньше.
Бавалор рассмеялся. Этот смех звучал искренне, словно ему нравилось то, что ему не поддакивают.
— Кто тебя научил?
— Джоталион и научил. Когда он сменил своего отца в качестве главы дома Дастейн, то сразу приструнил ренедов в бассейне Альсинума и наладил торговые связи с соседями, Хлоями и Мора. Наши поля стали давать лучший урожай, а в реку впервые за многие годы стали заходить косяки желтопёрок, которые приплывали с севера, из-за Каседрума. И тогда дедушке стало попросту нечего делать. В поисках занятия он научился играть на флейте и арфе и разбил в устье Альсинума огромный цветочный сад. Он даже ездил в гости к Хлоям, чтобы перенять опыт разведения домашних морн. А когда появился я, Джоталион стал мне вместо отца, обучив всему, что успел.
Бавалор умолк, с грустью посмотрев в сторону поля.
— Потом, когда его не стало, мать отдала меня в церковную школу.
— Туда же берут только талантливых детей, — поддел его Гирем, пытаясь отвлечь от печальных воспоминаний.
— Да, или тех, у кого много золота, — Бавалор хмыкнул. — Там я научился истории, счёту и мышлению.
— Не думал, что среди священников есть учёные и мыслители.
— Ещё как есть. Может быть, ты не знаешь, но в священники не берут оголтелых фанатиков. Церкви нужны талантливые и светлые духом.
Гирем открыл было рот, чтобы напомнить о Дороге Пепла, но тут же захлопнул его. Он видел последствия. Спор с Бавалором, который учился в церковной школе, будет бессмысленным и приведёт лишь к конфликту. Он терпеть не мог бессмысленные конфликты.
— Я никогда не учился в школе, — сказал он вместо этого. — Отец предпочитал, чтобы мы с братом занимались дома, под присмотром дяди и Хэка.
— У тебя есть брат?
— Да, Джензен. Он сейчас работает помощником Кархария Велантиса.
— Ого, так высоко. Он, наверное, очень умён.
— Джензен вырвался на свободу, — уронил Гирем. — В Элеуре он занимается тем, о чём мечтал с самого детства.
