В полу образовалась дырка диаметром с палец. Гирем принялся наносить размашистые удары, работая мечом как киркой и налегая всем телом, не замечая безумной боли в ноге. Он не может умереть от удушения. Ему нужно спасти отца, а потом отговорить его от безумной затеи. Ему нужно разобраться с Джензеном. В конце концов, ему просто хочется жить.
Воздух устремился в камеру сквозь дыру, выросшую до размеров человеческой головы. Гирем в экстазе наслаждался его затхлым запахом. Лисица очнулась и принялась, насколько позволял потолок, прыгать на её краю. Раздался треск, по полу заветвились трещины.
— Осторожно! — Гирем инстинктивно схватил девушку за руку, и пол обвалился.
Они покатились вниз по стенке тоннеля, а вместе с ними и куски камней. Скользя по шершавой поверхности, чувствуя, как сдирается кожа с ног, локтей, спины и зада, вцепившись в Лисицу, которая скользила рядом и кричала, Гирем молился всем богам, чтобы они дожили до конца этого спуска. Тоннель сделал плавный поворот. Юноша налетел на каменный выступ в пол, подпрыгнул и ударился макушкой о потолок. Голова налилась тяжестью и отовсюду набросилась ставшая привычной тьма. Рефрамант потерял сознание.
Рензам стоял на стене, ёжась под порывами ветра. Рядом молча стоял Сиверт, поглядывая в сторону стражников, которые тихо разговаривали неподалёку. Ветер донёс обрывки фраз.
— Кто-то пытался отравить принцессу, — сказал старый друг. — Скорее всего, кто-то из Дивината.
— Ну, это явно моих рук дело, — шутливо сказал Рензам.
Он не ожидал, что Сиверт заговорит с ним. Его постоянное молчание было единственным, что досаждало в пути, если не считать новой головной боли в виде Ювалии.
— Конечно, не твоих. После тебя от неё осталась бы только горсть пепла.
Рензам нахмурился и отвёл взгляд от товарища. Совсем смерклось, и во тьме разожглись огоньки далёкой деревушки, одной из многих, разбросанных вдоль всего тракта. Селяне сейчас возвращались с полей, запирали хлева и собирались у столов, чтобы поесть традиционной похлёбки из катрейла. Они уже думали о том, как выйдут ни свет ни заря в поле, чтобы заниматься тем же делом, что и в предыдущие триста шестьдесят дней. Их крохотные мозги не обременялись мыслями ни о еретиках, наполнивших земли теургиата, ни о проповедниках Алсалона, отравлявших разум их собратьев, ни о скором избрании нового Пророка, который может начать новую эпоху в истории Изры, если послушает его, Рензама Ректа.
— Меня захлестнули воспоминания, — сказал Сиверт.
— О чём?
— Двадцать лет назад мы точно также стояли на стене и молчали. Как и тогда, сейчас слова утратили смысл.
«Треаттис. Тогда ты потерял свою магию».
Стена отчуждения, пролёгшая между ним и Сивертом, ощутилась сильнее прежнего. Рензам начал ковырять ногтём поверхность парапета.
— Может быть, уже слишком поздно, но я бы хотел извиниться за то, что я сделал в Треаттисе. Этот приказ…
— Ну да, это было словно вчера, — с сардонической усмешкой протянул Сиверт. — Мне хватило двадцати лет, чтобы смириться с потерей, так что не нужно…
— Да, я всё забывал сделать это, — Рензам не слушал его, погружённый в себя. — Наверное, считал это естественным, что я приказываю, а подчинённые выполняют. Наверное, я должен был попросить Кархария или Берруна отправиться за Саммасом вместо тебя. Тогда бы ты не потерял свои силы.
Сиверт тяжело вздохнул.
— Не за это тебе надо извиняться.
— А за что?
— За то, что лишил меня Элли. Ты знаешь, что происходит с рефрамантом, который теряет способности? Обычно он умирает, но меня эта участь, к сожалению, минула. Когда рефрактор рассыпается в прах, ты чувствуешь себя таким же — стволом дерева с выгоревшей сердцевиной. Тебе приходится жить, как простые люди, ощущая себя никем, одним из многих. Я долго отучивал себя от привычки инстинктивно произносить Слова, ведь теперь они могли меня убить. Раньше я мог удобрять землю так, чтобы она давала урожай дважды за сезон. Меня за это уважали. И от этого тоже пришлось отвыкнуть. Если бы не Элли, я бы не сумел. Я любил её, как никого другого, Рензам, а ты и твой сын, ставший заменой Саммасу, швырнули меня в тот кошмар, из которого она меня вытащила. Боги, это было куда больнее первого раза.
Сиверт умолк. Рензам осознал, что вцепился ладонями в край парапета и смотрит в одну точку.
«Что это, демон меня побери, только что было? Как он может всё это чувствовать? Это же Сиверт, давний друг и человек-кремень. Или рефрамантия была маской, под которой обнаружилась его настоящая натура?».
— Она была преступницей, Сиверт. Мы поступили, как велит закон.
— Который ты с лёгкостью игнорируешь, когда кто-нибудь задевает твои атрофированные чувства. Брось, Рензам, ты всегда презирал церковь за то, что она не помогла тебе с Саммасом. О каком следовании закону может идти речь? За примером далеко ходить не надо. Тот проповедник в Геляпии не заслуживал сожжения.
— Он был еретиком!
— И он же был человеком. Тебе ничуть не жалко людей, Рензам? Тебе ведомо снисхождение? Или смягчающие обстоятельства?
