Покинув трактир, он прошел дальше по улице и остановился около окрашенных охрой ворот. Все было так, как говорили мужики: прямо напротив бывшего дома Самохина шел высокий забор, за которым было видно только крышу дома, а возле калитки и ворот буйно росла молодая трава. Если тропинка к калитке еще просматривалась и возможно, хоть редко, но ее пользовались, то ворота в этом году точно не открывали, ни разу. По всему было видно, что дом стоит пустой уже давно. Штейнберг обладал хорошей зрительной памятью и был уверен, что вернувшись к себе в номер, сможет нарисовать этот пейзаж во всех деталях. Он не стал долго задерживаться, чтобы не привлекать внимание и, постояв пару минут, развернулся, и не торопясь пошел назад. Вернувшись на Главную улицу, Штейнберг прошел один квартал в западном направлении и свернул направо на Кузнечную улицу, где, по словам Красовского, проживал ювелир Файн. Кузнечная улица шла строго параллельно Луговой и была разбита на отдельные участки аналогичным образом, а дом Файна, который Штейнберг без особого труда узнал по красной черепичной крыше, был пятым от пересечения с Главным проспектом, точно так же, как дом Кирпичникова. Пройдя еще пару домов, Штейнберг развернулся и быстрым шагом пошел обратно.
Вернувшись к себе в номер, он первым делом проверил слова управляющего: встал на стул и над шкафом действительно увидел прямоугольное отверстие, закрытое деревянной решетной, а протянув руку, почувствовал, как ее обволакивает поток теплого воздуха. В Европе этот печник сколотил бы огромное состояние, а здесь в России всю жизнь проведет в нужде, или просто сопьется, — с горечью подумал Штейнберг, и стал раздеваться. Расположившись за столом и разложив письменные принадлежности, он быстро набросал эскиз дома Кирпичникова. Собственно изобразил он не дом, как таковой, а лишь высокий забор с воротами и калиткой, над которым виднелся фронтон крыши, а внизу подписал: Луговая улица, пятый дом от Главного проспекта по левой стороне. Немного подумав, сделал еще одну надпись: Кузнечная улица, пятый дом от Главного проспекта по правой стороне. На другой странице тетради он нарисовал план: две параллельные улицы, между которыми геометрически правильными прямоугольниками располагались усадьбы горожан. Длина застроенной части улиц составляла триста саженей (600 метров), а расстояние между ними — сорок саженей (80 метров). На этой площади размещались сорок участков размером пятнадцать саженей (30 метров) на 20 саженей (40 метров). Двадцать участков выходили на Кузнечную улицу и двадцать на Луговую. Дама Файна и Кирпичникова были смежными и располагались на пятом по счету участке от Главного проспекта, только выходили на разные улицы. Заборы, ворота, калитки и даже фронтоны были абсолютно одинаковыми на обоих домах. Сами дома Штейнберг не видел, но можно было смело предположить — строились они по одному проекту. Ясно, что участки покупались и застраивались, либо одним и тем же человеком, либо близкими родственниками, но имеет ли этот факт какое-либо отношение к тому делу, которым он занимается, этого Штейнберг понять не мог. Единственное, что привело его на Луговую улицу, это попытка найти дом, где когда-то проживал Лачин. Дом он нашел, вот только поговорить оказалось не с кем, и теперь оставался единственный человек, который мог что-либо рассказать о Лачине — ювелир Файн.
После обеда Штейнберга навестил Красовский.
— Извиняюсь, пан Штейнберг, я проходил мимо и решил зайти, доложить о результатах.
— Входите, господин Красовский. Вы что-то узнали?
— Да. Протокол о проведении опытных работ, подшитый к документам о продаже пяти заводов Яковлеву в 1769 году написан рукой Федора Забелина.
— А могло быть так, что Забелин просто переписал протокол Лачина, ведь нужно было несколько копий. Может быть, он просто помогал оформлять документы.
— Такое возможно, но не в этом случае
— Почему вы так решили?
— Я нашел заявку на имя генерала Вяземского, датированную 1763 годом, где местные крестьяне Третьяков и Сивков сообщают об обнаружении ими золота на территории Невьянской дачи и подтверждают это образцами золотоносной породы. К сожалению, сами образцы не сохранились, но судя по описанию, речь идет о кварцевых жилах. Так вот, в протоколе, написанном рукой Забелина, сказано: «из оных приисков, два железных, а не золотосодержащих, а третий ничего не содержащий».
— И что тут странного? Кварц часто имеет грязно-коричневую окраску из-за присутствия железа.
— Абсолютно справедливо, пан Штейнберг, вот только никто и никогда не называл залежи кварцевых пластов коричневого цвета железным прииском. Только такой невежда, как Забелин мог написать подобное. Я не горный инженер, пан Штейнберг, но по роду своей работы видел много руд и минералов, в том числе и кварцевых. Так вот, чаще всего золото встречается именно в коричневых кварцах и его хорошо видно невооруженным взглядом. Если простой крестьянин смог разглядеть золото, значит, оно там действительно было, вопрос только в каком количестве.
