— Я уже говорил вам, что не хочу никому ничего доказывать и тем более вершить правосудие через тридцать лет. Все, что мне нужно, это знать: написан хранящийся в архиве протокол рукой Лачина, или нет, именно для этого вы мне и нужны. Естественно, что эти услуги будут оплачены отдельно.
— Думаю, что я смогу вам помочь, пан Штейнберг, но у меня есть один вопрос.
— Слушаю вас.
— Зачем такие сложности, почему просто не придти к главному горному начальнику. С вашими документами для вас будут открыты все двери.
— Господин Красовский, если я последую вашему совету, то завтра каждая собака в Екатеринбурге будет знать меня в лицо. Моя работа не терпит публичности, мне просто необходимо оставаться в тени, отсюда и своеобразные методы, в том числе и деньги. Так, будем считать, что мы договорились?
— Да, пан Штейнберг, я все сделаю. Если у вас все, то я хотел бы откланяться.
— Нет, еще пара вопросов. Скажите, Тимофей Лачин был хорошим специалистом?
— Лачин был не просто хорошим, пан Штейнберг, он был лучшим. Как практик он не имел себе равных в нашем управлении, он единственный, кто мог работать с золотом.
— А Забелин?
— Федя был типичным чиновником, его в лес, а тем более в горы на аркане не затащишь. Подвернулась возможность — он тут же укатил в Петербург делать карьеру и, судя по всему, преуспел. Впрочем, я не удивлен, этот человек способен найти общий язык даже с дьяволом в аду.
— Хорошо. Вернемся к Лачину. После того как он уехал из Екатеринбурга о нем было что-нибудь слышно?
— Собственно говоря, я не уверен, что он вообще уезжал.
— Поясните.
— Дело в том, что через какое-то время я столкнулся с ним в городе.
— Вы с ним разговаривали?
— Нет, я вам уже говорил, что мы не были друзьями. Он толи сделал вид, толи действительно не заметил меня, а сам я не имею привычки навязываться. Когда на работе я вскользь упомянул, что видел Лачина в городе, то один из сотрудников — Самохин Иван Сергеевич сказал, что Тимофей живет в доме на Луговой улице.
— А этот ваш сотрудник не объяснил, откуда у него эти сведения?
— Он сам жил на Луговой улице, а дом в котором, по его словам, жил Тимофей Лачин, располагался, напротив, через дорогу.
— Вы сказали жил?
— Да он умер, причем довольно давно.
— А Лачина вы больше не видели?
— Одно время я регулярно с ним сталкивался на улицах города, правда, последний раз это было лет десять назад.
— Скажите, господин Красовский, а друзей у Лачина в Екатеринбурге не было?
— Когда он работал в Горном управлении, то тесно общался только с Забелиным. В городе, когда я его встречал, он практически всегда был один, правда, два или три раза я видел его в компании Файна.
— Файна?
— Да, ювелира Густава Файна. Сейчас он директор ювелирной школы.
— А как давно Файн появился в Екатеринбурге?
— Давно, пан Штейнберг, лет тридцать назад.
— И чем он занимался?
— У него была ювелирная лавка, где он работал вместе со своими сыновьями.
— Почему была?
— Он ее закрыл и занялся этой школой.
— Вы знаете, где живет Файн?
— Это знают все — на Кузнецкой улице, на северной стороне города, там же, где и Луговая. Его дом легко узнать по красной черепичной крыше.
— Это все, господин Красновский, не смею вас больше задерживать. Деньги ваши, вы их честно заработали. Вторую такую же получите, когда принесете то, о чем мы договаривались.
Несмотря на все опасения Штейнберга, беседа с Красовским оказалась очень полезной, правда вопросов опять было больше, чем ответов, но зато появилась ниточка, за которую можно было ухватиться — Тимофей Лачин. Если он действительно длительное время проживал на Луговой улице в Екатеринбурге, то нужно обязательно поговорить с хозяином дома, у которого тот снимал комнату. Еще нужно будет собрать информацию по ювелиру Файну. Здесь опять придется обращаться к Ремизову. Штейнберг вспомнил, что при их первой встрече Семен Ильич приезжал именно к Файну, как к старому знакомому, за консультацией по поводу камней.
На следующий день погода резко испортилась: небо затянуло тучами, подул холодный северо-восточный ветер и временами моросил нудный мелкий дождь. Штейнберг проснулся довольно поздно и еще долго лежал и смотрел на оконное стекло, по которому ручейками стекала дождевая вода. Что-то было не так, но что конкретно он не мог понять, пока не стал одеваться — было тепло! На улице сыро и холодно, а в помещении тепло и сухо, хотя Штейнберг точно знал, что, ни печки, ни камина в номере нет. Решив выяснить этот казус у Соколова, он быстро оделся и вышел в коридор. В коридоре было так же тепло, как и в номере, что окончательно сбило его с толку, поскольку противоречило законам природы. Должен быть источник тепла, а его не было ни в номере, ни в коридоре. Дверь в номере Соколова оказалась закрытой, а на стук никто не отозвался. Решив, что компаньон уже ушел на завтрак, Штейнберг направился вниз, в трактир и на лестнице столкнулся с управляющим.
— Войцех Каземирович, вы случайно не видели Виктора?
