Я помню прошлое обрывками, но только около тридцати процентов своего детства. Словно мои воспоминания заледенели, и нет способа их как-то «разморозить».
Папа терпеливо рассказывает о том, как мы вдвоем приходили раньше в сад после его возвращения с работы. Я в то время была на домашнем обучении, и он часто помогал мне с уроками.
Тема моей мамы постоянно вертелась на языке, но я не разрешала себе упоминать ее. Во-первых, мне не хватало на это смелости. Во-вторых, Нокс постоянно увязывался за нами, пытаясь бороться за звание папиного любимого ребенка. Со стороны это выглядит несерьезно, но я чувствую в нем дух соперничества. Несмотря на внешнее легкомыслие, Нокс готов умереть в битве за желаемое.
Но вообще-то с ним весело. Он напоминает мне о друзьях, которых пришлось оставить.
В груди болит при мысли об этом. Я дико скучаю по Ким, Ронану и даже по Ксандеру и Коулу.
Скучаю по легкости в нашем общении, смеху и глубоко зарытым секретам. Может, всадники и считаются элитой КЭШ, но у каждого из них такие ощутимые тайны, что это кажется заманчивым.
Что до Эйдена…
Ничего.
Я запрещаю себе думать о нем с тех пор, как приехала сюда. Он не заслуживает моих мыслей и слез. Ни сейчас, ни потом.
Может быть, если я смогу оградить себя от боли, вызванной им и его загадочным существованием, то в конце концов сотру воспоминания о нем.
Подавляю этот голос, как только он звучит в голове.
– Помнишь то дерево? – Папа подходит к старой сливе на восточной стороне сада. – В детстве ты все время на него лазила и потом не могла спуститься, как котенок.
Я улыбаюсь и подхожу к папе.
Агнус попросил Нокса помочь ему кое с каким инвентарем. Мой приемный брат – все никак не могу привыкнуть его так называть – согласился только после того, как Агнус пообещал ему дорогие наушники, на которые Нокс давно заглядывался.
Мне почему-то кажется, что Агнус увел Нокса, потому что понимает: нам с папой нужно побыть наедине.
Запахиваю пальто на груди. Дождя нет, но прохладная погода заставляет продрогнуть до костей. Повисли темно-серые тучи, коварно обещая беззвездную ночь в ближайшем будущем. Как глаза Эйдена.
Нет. Хватит.
Черт, да почему у него глаза цвета туч перед дождем? Воспоминания о нем теперь станут прорываться всякий раз, когда будет пасмурно. В такой стране, как Англия, это настоящая пытка.
Это как попасть под ураган – он разобьет тебя, порвет на части и не оставит тебе выхода.
Я с усилием перестаю думать об Эйдене и переключаю внимание на папу.
На нем черный костюм, сшитый на заказ, но нет пальто. Он словно не мерзнет.
Как Илай.
Когда мы были маленькими, то у меня руки были ледяными, а у него – как уютные зимы и горячий шоколад.
Мы много его пили. Я сейчас о горячем шоколаде.
От воспоминаний меня накрывает грусть – точнее, от их недостатка. Его лицо видится мне по-прежнему нечетко, даже сейчас.
Папа и я впервые проводим время наедине; надо воспользоваться моментом и задать вопросы. Кто знает, когда к нам снова решит присоединиться Нокс?
Подхожу к пустому месту недалеко от дерева.
– Тут были качели. Ма когда-то качала меня на них и пела.
Папа застывает, словно его окатили ушатом холодной воды.
Я напрягаюсь, словно натянутая струна.
– Что-то не так? Я не то сказала?
– Ты помнишь. – Это не вопрос, просто замечание – и не очень радостное.
– Немного. – У меня вырывается протяжный вздох, словно я не выдыхала лет десять. – Я знаю, что ма была психически нездорова и ей стало хуже после того, как Илай утонул. Знаю о конкуренции с Джонатаном Кингом, пожаре в Бирмингеме и похищении Эйдена.
Порыв ветра откидывает мои волосы и пальто. Стучу зубами от холода… и не только поэтому.
Я не хотела выдать все на одном дыхании, но боюсь, что моя жажда истины решила все за меня.
Папа не двигается, но непонятно, это из-за шока или размышлений.
– Мама не желала тебе зла, принцесса. Она была психически нездорова. Люди многое делают ненарочно под влиянием психических расстройств.
– Но она правда причинила мне боль, пап. – Мой голос дрожит, словно ветки на деревьях. – Она ударила меня кнутом по спине.
– Что… правда?
Глядя на его дергающуюся челюсть, я почти решаю прекратить разговор, но не могу. Я молчала десять лет, и раз начала говорить, то уже невозможно удержаться. Давно пора.
Глаза наполняются слезами, и я безуспешно пытаюсь найти ответы в голове.
– Думаю, это было, когда она нашла меня у подвала. Я тебе не рассказывала, потому что не хотела, чтобы вы поругались.
– Принцесса…
– Она пытала Эйдена, – выпаливаю я. – Он был ребенком, пап. Ему было тогда столько же, сколько Илаю, его кожа была вся в красных отметинах, и он был прикован к стене. Ты знал, что у него до сих пор остались шрамы? Его спина и лодыжка – свидетельства жестокости мамы.
Внезапно мне хочется пожалеть Эйдена. Да, сейчас он ведет себя как монстр, и я никогда его не прощу, но это не отменяет того, что он испытал в детстве.
Мама сгубила его невинность.
Она разбила ее об землю, оставив сломанного мальчика.
Неудивительно, что он решил стать монстром. По его искаженной логике, быть монстром лучше, чем слабаком.
