К хутору Сослачиха, к самому дому, была старая, не больно широкая, как разъе-хаться с возом сена или со снопами хлеба, аллея-проќгон меж рядов заматерелого низко-рослого ельника. И это была первая радость Дмитрия Даниловича: ельник по краям про-гона уцелел. За ельќником росли сосны, березы, тоже рассаженные рядами. Чередование елок, сосен, берез, как бы обдавало аллею при ярком солнце мягким и рассеянным сияни-ем снизу идущего света. Под ноги падали не тени от деревьев, а излучаемый им зеленова-тый подсвет. Осенью и в зимнюю стужу, аллея согревала. В рождественские морозы они въезжали в эту аллею как в домашний уют. И вот он идет опять по ней, ожидая неизвест-ного.
Об ощущении света от лесных теней, теплых в стужу и прохладных в зной, Дмит-рию Даниловичу объяснил художник, Андрей Семенович. У тепла и прохлады, как он считал, свой свет и цвет. До подсказки художника он это тоже угадывал. Теперь, казалось, что и понимал. Может и я мог бы стать художником, — повторились с улыбкой мысли из разговоќров с товарищем детства. — Но, наверняка, не таким, каким стал Анд-рюшка Поляк… Он тоже мог стать пахарем, но не таким, как я, Митьќка Корень. Вот мы оба и состоим при своем деле. И оно нам нравитќся, потому что свое…
В глуби аллеи показалась ватага ребятни. Впереди с лаем бежала соќбака. Лай ее был не злой, а как бы встречальный, сигнальный. Выскочили человек десять босоногих сорванцов. "Жучка" с задранным хвостом вернулась, но тут же опять вырвалась наперед. Городские, подуќмалось о мальчишках и девчонках, смело выбежавших навстречу незна-комому человеку.
— Здравствуйте, ребята, — поприветствовал он детвору. И спросил: — Дедушка дома?..
— Здравствуйте, — ответили они вразнобой хором, — дедо дома. — И повели гостя к новому строению в лесочке за домом.
Дмитрий Данилович присмотрелся к дому. Уюта прежнего, какой помниќлся, вроде бы и не было. Больно все казенно, чисто, голо, как на даче. Ни сарая, ни амбара, ни хлевов по сторонам. Ни телеги, ни тарантаса под навесом. Ни нагуменника в стороне. Но вот погреб перед окнами остался. Возле него поленница дров под открытым небом. Тропинки от крыльца расчищены, но тоже как-то не по-крестьянски. На крыльце пусќто: ни ведер, ни корзин, ни лукошек. И это объяснимо; пора ягод еще не подошла. На лавочках и вокруг крыльца разные игрушки. Дольше саќмодельные. Коровьих лепешек, лошадиных катышей и овечьих орешков тоже не видно. Курицы и те не бродили по двору. И Дмитрию Даниловичу подумалось о леснике, вернее, о Павле Андриановиче: что же он тут так живет. На земле, в такой благодати, и без крестьянского согрева. А может это и не он?..
Хозяйство, о котором говорил Лестеньков, было, что называется, в тылу, за домом. И хлевы для скотины вновь срубленные, и пасека, и курицы, и гуси.
Дом серел старыми некрашенными досками. Только окна свеже белели. Все оста-валось прочным, не осело, не покачнулось. Крыша покрыта шиќфером, похоже по старой дранке.
Собака пробежала вперед, тявкнула, как бы вызывая хозяина к гостю. И хозяин по-казался в дверях столярного сарайчика, где, похоже что-то мастерил, в руке держал об-струганный брусок. Положил его на верстак и вышел наружу, на травянистый лужок.
Дмитрий Данилович сразу узнал Павла Андриановича. Вернее его отца, Андриана Алистарховича. Высокого, с черными, без единой седины воќлосами на голове, скуласто-го, с прищуром смелых серых глаз трудовоќго мужика-воина. Ворот рубашки в синюю клетку был расстегнут, рукаќва закатаны. В складках их застряла мелкая стружка. Из всего выделяќлись черные брюки с кнопками — вьетнамки.
Павел Андрианович кивком ответил на приветствие, гадая, что привеќло к нему в глушь человека. Не без любопытства, но приветливо вглядыќвался. Может и не без осто-рожности.
Помедлив, Дмитрий Данилович сказал:
— Не узнаете, Павел Андрианович?..
Хозяин пожал плечами, пес подошел к ногам его, вроде бы что подсќказывая, при-сел, заглядывая ему в глаза: "Ну же, припомни".
Помедлили, глядя друг на друга. И Дмитрий Данилович вымолвил:
— Я-то вас по отцу признал, Андриану Алистарховичу… Корин Дмитќрий Данило-вич…
— Ну как же, как же… А вот сразу-то, — Павел Андрианович слегка смутился, не признал вот. Но тут же потеплели глаза, просветилось лицо. Завел руки удивленно… Горько обнялись, как бывало с фронтовым однополчанином: живые. Чего скрывать, и слезу утерли.
— Данило-то Игнатьич, слышал, слышал, — опять вроде как с виноватцей высказал Павел Адрианович, — старики-то наши на покое… Рад тебе, жив-здоров, мне вот тоже по-счастливилось.
Топчась на месте, на лужке возле мастерской, удивленные в радости, говорили друг другу вроде бы ничего не значащие слова: "Вот ведь как, кто бы подумал, знать судьба…"
В сознании Дмитрия Даниловича затвердилась мысль, что за словами Павла Анд-риановича "жив, здоров, мне тоже повезло", была не только война… Он как бы все еще сомневался в своем прочном везении. Опасался и сеќгодняшнего дня. Может от того и к ним в Мохово не наведывался.