С утра решил съездить в Казенную на выруба. Увериться, все ли готоќво к раскор-чевке. Если мелиораторы откажутся, то они сами с Тарапуней после сенокоса раскорчуют клинья вырубов и распашут. Поле и расшириться гектаров на десять. Вот тебе и резерв, о чем Горяшин каркает как ворона на сухом суку. Слово резерв не сходит с языка зава. А знают ли те же демиургыны, где таятся сущие резервы в земледелии? Они в думах мужи-ка-крестьянина. Но так и остаются в них думами, забываются, как неразгаданные сны. В кабинетах за полированными столами мужиковых дум не узришь, они требуют слова о деде.
О начале распашки Тарапуниного поля, следовало бы, конечно, перегоќворить с Николаем Петровичем. Но тут же возникало и сомнение: а нужќно ли о том кому-то говорить. Председателю на больно и хочется, что с ним каждая мелочь согласовывалась. Мысли его понятны: согласись он с Корнем, затылоглазники тут же обвинять в самовольстве, запрети, в другом обвинят: деду навредил. Сделать тихо, что задумал — и все. И все колхозное начальство будет довольно, понимая, что сделанного не переделаешь, не вернешь в прежнее.
В Казенное поехал не дорогой, как ехали со Стариком Соколовым, а нахоженными тропками. Они каким-то чудом и при нынешнем деревенском безлюдии торились. Вокруг буйно цвело, зеленело. Одно отцветало, другое только зацветало. И это ни от кого не зависело. В природе всеќму и во всем определено свое время. Так происходит и в жизни людской. Схожего во всем нигде и ни у кого нет и не должно быть. Природа и наќставляет тихим показом себя, какой должна быть и твоя человечья жиќзнь. Одинокого и в человеке Творец ничего не замыслил. Коли все схоже — то это уже конец… Разные мысли и думы, а там и дела, и рожќдают в тебе то, что дано тебе усмотреть вокруг. А при одинаковости все-го — на что смотреть и о чем думать. И нет у тебя уже дела-заботы.
Эти раздумья навеивались Дмитрию Даниловичу его сном минувшей ночью. Разгадывая его он и ехал не торопясь лесными и луговыми тропинками. Глаз заметил устремленное, со цветка на цветок, порхание пчел. Может и из его ульев. И сопровождают его, собирая попутно Божий дар, чтобы отдать его тебе бескорыстно… А мы, сами люди, так ли вот бескорыстны в своих действах. Не зависть ли ползет впереди нас… И уже в который раз недоуменно выспрашивалось: "А кто вот такие "мы", сами себя так называемые?.. И кто я сам, в отличие от них?.. И кто голый из вещего моего сна?.. Не он ли и есть эти самые "мы"?.. Одежду с меня он забрал. Пусть и во сне, но я отдал ее сам. Вроде поступил как вот и пчелы: отдал бескорыстно, добровольно. Как бы по заповеди Евангельской: как же, голого прикрыл!.. И что получил взамен от него? Голые усмешки презрительные. Не то ли "мы" все только и деќлаем, что отдаем свое бывшим зимогорам, ставшим демиургынами. И это происходит от того, что нет при нас, как вот при пчелах, заботливого и рассудительного пасечника управителя. И нет у нас, как в доме-сеќмье самих пчел, матки-заботницы и правительницы, вместо "гына" — по-гоняла гусей, нас "раб-отников". Почему вот человеки не знают и не испытывают пчелиного веселия в труде?.. Ответ один — от непорядка в большом своем доме. Отдаем-то мы без особого ропота не рубахи и не штаны свои, как вот я во сне голому, а души свои искусителям-демиургынам. Нас самих в себе как бы и нет. Мы кому-то несуществующему наяву, не ощутимому и невидимому, отданы в необъявленное рабство… Но вот кому?.. А ясно одно — не заботнику о "мы", а вампиру, умерщвляющему скопом всех и каждого по отдельности. "Мы" — не объединенные, а безразќличием и нелюбовью к себе разделенные на "никаких". И не можем уже горќдиться собой, а не огордившись, не можем и оградиться ни от каких несчастий. "Мы" — загнанные во зло каким-то темным клятием и уже не ищем света, растворяющего тьму. И этим "не-исканием" усугубляем наќши грехи и беды. От нас неимущих, как вот в писании сказано, и отниќмается то последнее, что еще мы ухитряемся беречь. Все свершается по
усмотренному Началом. Без ничего и из ничего Единый Творец создал суќщий мир для человеков. Тебе, тленному, названному человеком, и дана власть Господне преумножать это разумом в труде… Но вот кем и для чего от тебя, названного колхозником, отнимается. И ты становишься поедателем до тебя сделанного. И оно на глазах истлевает, как чужая одежда И где тогда и кого раздевать, чтобы прикрыть наготу. Голому голого не прикрыть. Голым-то не тело твое остается, а душа. Тело-то и берестой можно прикрыть, а как вот душу облагородить, разум и сердце оздороќвить. Размышления эти, при неторопливом движении лесными и луговыми тропками и были для Дмитрия Даниловича как бы разгадыванием своего необычного сна. И думы его тоже были необычными, а вроде кем-то поќдсказанные. И как бы итожа эти размышления, напала мысль: думай вот, готовься к грядущему праведному действу. Голым-то кому хочется быть. Но, не оголившись, — как почувствовать наготу, чтобы, устыдившись, облачиться в Божьего человека.