Дмитрий Данилович смолк. Недоумение и самого взяло: чего же происќходит?.. Вроде суда над должностным лицом, пусть и бывшим. И какой суд?.. Высший, святой, совести над бессовестностью. Правды над ложью. Божий суд. На такой суд Сашу привели его и должности, и порочность, вжившаяся в семейку Жоховых. И вот он перед Правдой, впервые за все свои годы… Но повержен ли?.. Не в притворстве ли кривда?.. Гоќлому-то как жить по совести!?. Заметил что-то похожее на усмешку Саќши. И взыграло что-то вро-де бы озорное: "Взять да взаправду и отходить его вот этой железиной. Разговор-то с ним пустой. Отвалтужу, пусть и отвечу…" Встал, решительный.
— Ты вот, Саша, пытаешься сухим выбраться из вонючей ямы, — сказал ему. — И вы-лезешь. Заступники у тебя найдутся. Потом с их помощью начнешь мне мстить. И даже хвастаться будешь, как Корня одурил. Знаю тебя… Так вот и прогуляюсь по тебе, закон-нику, этой штуковиной. — Приподќнял обрезок трубы.
Андрей Семенович перехватил его руку, сказал тихо:
— Оставь, Дмитрий, чего ты этим решишь?..
Саша, чуть запоздало учуяв опасность, вскочил с завалинки, прячась за художника, визгливо вскрикнул:
— Это самосуд… Закон за такое карает…
— Так ведь и собственность мою трудовую закон бережет, а вора каќрает, — прогово-рил Дмитрий Данилович, все еще грозясь.
Саша ухватился за художника, выталкивая его перед собой. Андрей Семенович и сам не мог понять, шутит, стращает Данилыч Сашу, или всерьез?.. Похоже всерьез. Так постояли какое-то время.
Но вот праведник, страдая, и уже стыдясь своего гнева, помолчав, высказал:
— Зла-то в тебе, Саша, сколько. Зла и лжи. Ты сама нечистая сила. Она в тебя всели-лась, выйдя из Татарова бугра. Голый бес, рушитель жизни, сам сатана…
Усмиренно покачав головой, сел, подумал, что и побоями Сашу не проќймешь. Стерпит, и будет еще коварней и злей. Коварство в нем заразќное, нынешнее, мстительное. Не прежнее, какое у них в Мохове мужиками наказывалось на камне Шадровике. Другое зло ныне, цивилизованќное, казенное, не свое, демиургыново-властное. Оно и во мне вот проќбудило первобытные позыв зверя.
Андрею Семеновичу под впечатлением высказов Дмитрия Даниловича навеялись сказы-поверья о нечистой силе. Сколько в них живой фантазии, додумок рассказчика, на-родных примет. Ими мирской люд и бичевал отступников от общинной мирской жизни. Вспомнил о колдуне, жившем по рассказам стариков у них в Мохове. Покою ему не бы-ло, подмывало навести порчу, сгубить скотину, вселить беса в девку или окуражить пар-ня. Старых людей меньше трогал, молодых норовил недужить.
В мыслях складывался лик от природы доброго и хорошего человека. Обыкновен-ный он, как и все. И как вот в таком "обыкновенном" разглядеть искусителя, в коем засел дух зла затаенно?.. Беда, случившаяся с соседом, всегда радует колдуна. Так вот и Сашу Жохова веселят преќступления олукавленного люда. В этом весь он, Саша-Прокурор, Жох…
Раздумывая об этом Андрей Семенович рассудочно высказал:
— Вот нас тут трое, росли вместе. Но друг на друга не похожи. В этом смысле как бы уже народ. Он ведь, народ-то, тоже единение разќных людей. Это и хорошо… А что вот по правде единит людей, и что рушит единеќние. Вот гвоздь-то где, суть всего!.. — И с кре-стьянской прямотой, неожиданной и для себя, вымолвил миролюбиво и шутливо: — Зна-чит, Александр Ильич, потянуло на сладкое… Бывает, бывает, что тут скаќзать, природа. Медведь тоже охотится за медком и зорит пчел… Но медведь — зверь…
Саша продолжал стоять, сторонясь Дмитрия Данилович, пуще всего опаќсаясь по-боев. Слова и любые высказы он стерпит, а вот если косточки треснут, больно будет.
— Садитесь, Александр Ильич, — сказал Дмитрий Данилович. — Охоты нет о вас руки марать. Какой никакой, а вы все же человек, не медведь. И не на шадровике вот, не столк-нут в воду, не искупают во снятье греќхов… Уважь уж, поговорим вот о законах, на кото-рые ты намекнул… Для меня вот закон — это другому не делать зла. Он и совпадает с ми-рской нашей жизнью. А ты стараешься в нем дыру найти, себя вот опраќвдать, а другого утопить. — Говорил сбиваясь на "ты" и на "вы", как бы разговаривая с разными Сашами… — Меня ты, законник, за пчел преќследовал, а ведь против закона шел, Калининым подпи-санным. И вот за медком ко мне пожаловал. А добился бы запрета, так и идти бы не к ко-му было, все бы и сидели без Божьего дара.
— Я маленький человек, — ответил Саша, — директива партии такая была, как было против идти, не исполнять.
— Но выходит, не на тебе вот Саша, жизнь-то наша держится, а на мне, куркуле, как ты меня называешь. У тебя, Саша, душа холопа, зимогора. Попова работника, поборника империализма. Ты вот Советскую власть этим и губишь, холопствуя перед демиургына-ми, а меня, на ком держится она, во всех грехах обвиняешь.
— Какой же я поборник империализма?.. Как это гублю Советскую влаќсть?.. — от удивления Саша хохотнул и тут же сел на место между двуќмя своими стражниками.