Саше хотелось, чтобы они обвинили его в чем-то совсем неправдоподоќбном. У не-го было бы хоть какое-то право обидеться. И он боялся, что они посидят вот так, возьмут да и уйдут, не сказав ему ни слова. Бояќлся еще и осуда старух: те-то все по селу разнесут. Но больше всего жены и дочери, что они об всем узнают. Мать ничего, мать даже посо-чувствует, а от них слова утешения не жди. Андрей Семенович, кося глаз, вглядывался в Сашу. Как бы пронизывал его своим взглядом художника. Следил за его руками, опущенными между колен, за головой склоненной будто в дреме. Голова порой вздрагивала, вроде как сама но себе хотела приподняться повернуться в сторону его, художника, и что-то выговорить. Не сам Саша, а вот голова его к чему-то порывалась… Но не поднималась, не поворачивалась, а только вздрагивала, словно придавленная какой-то тяжестью. С лица его в какой-то миг вроде бы спадала тень мглы, но тут же опять оно мрачнело. Какакая-то затаенная сила внутри его самого, сводила его болевой судоќрогой, оно искажалось, глаза мутнели в ярости и ненависти к ним вот двоим: Корню и Поляку.
Художник почти ощущал это внутреннее борение, кипевшее в Саше. И невольно страдал, мысленно обращаясь к светлым силам, чтобы они помогли всем им оградиться от скверны, от хульных помышлений и предприятий, как оно глаголится в молве. Саша Жо-хов та же жертва обстоятеќльств, что и все они. Как вот зерно в жерновах перетирают в муку, так и их, невольников, размалывают, чтобы в чью-то угоду приготовить задуманное снадобье. Но, несмотря ни на что, время ведет нас к свету из тьмы. И тьма, павшая на Русь, растворится светом, дающим жизнь. Но без своих усилий каждого создавать этот свет в себе, — спасения от скверны нам не будет. Огреховленному надо стремится к высво-бождению из внутреннего себя того черного, что скапливалось веками. Надо изменяться. Саша Жохов не способен на это. Он придавлен сегодняшними грехами больше, чем преж-ними, насќледными. И таких, как он — легион. Они и навлекают на Святую Русь одну беду за другой. И Она несет свой крест во искупление вековых грехов — вериги мук во искупление в грядущем. Иисус Христос с апосќтолами искупили грехи люда тоже своими страданиями при засилии зла. Но так греховен мир, что и мученичество святых зло не унимает. Руси Святой и выпала доля претерпеть тяготы за хульность всего православќного мира. Да и только ли православного… До какой же скверны надо опуститься, чтобы заставить самого крестьянина-пахаря кормиться городом — заморской хлебной милостыней. И наторевшему в проказах лукавому не в силах свершить такое насмехание над страждущим людом. А мы вот, вроде как сами на то соблазнились…
К таким раздумам подвигала художника его картина "Механизатор", от которой его оторвали разговоры у дома Жоховых… И вот перед ним
воочью красовался "механизатор" демиургызма — Саша Жохов. Тут перед внутренним взором двойником Саши возник "Юла Необремененный". И оба вмиг растворились один в другом. И виделся уже один Необремененный. И с вызовом восхвалялся: "Вот это "я" как нынешний существователь и населитель земли. Много нас разных. И в каждом из нас по легиоќну демиургынов, тоже разных. Вот и ждите Иисуса Христа, чтобы он изќгнал нас из вас". Это был уже почти голос в себе.
От этих раздумий и мысленных видений и представлений и отвќлек Андрея Семеновича услышанный разговор у дома Жоховых. И вот он опять нашел на него при молчаливом сидении на завалинке вместе с Сашей и пахарем, избранником мужиком-крестьянином, коими и должна воскреситься мать-земля страдалица от небрежения к ней.
Дмитрий Данилович неожиданно оборвал раздумья художника, тоже раќзмышляя в этот миг о мирстве на своей земле. Сказал как бы для того, чтобы о чем-то заговорить:
— Сон вот мне такой необычный привиделся проишлой ночью. Вещий, можно сказать. Чем-то схож с тем, что вот случилось… А ныне пчела меня разбудила, предостерегла… Та самая, что тебя Саша от розоќвого улья отгоняла, когда ты в загороде моей был.
Андрей Семенович сделал оживленный жест рукой: "А ну-ка, ну-ка, поведай…" Саша приподнял голову. Вроде разговор меняется лично от него отходит. Дмитрий Данилович как-то машинально шевельнул правой рукой обќрезок трубы, улыбнулся улыбкой "наивно-нищего духом", промолвил:
— В райском вот саду я нежданно негаданно очутился. И тут прокрался в него голый, влез вот, как Александр Ильич в мой огород. Но вместо пчел там красовались яблони. Голый и стал их обламывать, губить Божью благодать. Я хотел этому помешать, но не мог. Голый не только райский сад погубил, но и с меня одежду снял. И я стал голым, а он бравым парнем, каким вот Саша ходил в прокурорах… Напялил мои сапоги на свои копыта, и стал высмеивать меня, голого, каким вот я сейчас здесь сижу. По закону, говорит, все: кто был ничем, тот становится всем…