Таким ощущением и был полон Дмитрий Данилович. Того, что ушло — не вер-нешь, как и минувшего лета. Только память все бережет. Хранит и то, что лучше бы забыть. Нет, нет, да и кольнет укором совестливую душу, что где-то, что-то… Ну да это в себе.
Заходил каждый вечер к Кориным Андрей Семенович. Для уюта топили лежанку, отводили душу возле огня.
Днями художник стучал у себя в мастрерской особым топорика, выкоќванным де-дом Галибихиным. Обделывал сосновые кряжи с Татарова бугќра. Как бы ненароком захо-дил взлянуть на эту его работу Старик Соќколов Яков Филиппович. Рассуждал, озирая кряжи: "Оно и ладно, коќли опамятовать в них и наше, и то, бусурманское, время, павшее тяќжкой веригой на Расеюшку"… И как бы уже самому себе изъяснял задумы художника: "Шибко вот замытарило нас, затемнило дух. И не зряшно, Семеныч, такое вот усмотрение нашей жизни в древах вековых пало на тебя. Годы-то те, и татаровы, что шли за ними, больно схожи с нынешними. Мы ведь тоже как бы не сами по себе тянем жизнь. Все и ту-жимся под куражом над собой?"
Художник улавливал в высказах старовера, Коммуниста во Христе, провидческое истолкование явленного нам судьбой векового ига за распри наши в себе. Все на Святой Руси определено и отмерено, когда чему быть. Вершиться и темное и светлое в означен-ный срок. Но тьма вот держит нас, олукавленных, и не выпускает из своего стылого зра-ка. Она ведь, тьма-то, прежде света была. И мы не в полной мере исќповедуем завет Божий тянуться к свету.
Андрея Семеновича завораживала и Марфа Ручейная. Что-то в облике татарки про-глядывалось древне-иконное. И в то же время — свято-языќческое, обнажающее нашу люд-скую стать. "Расеюшка, былинно-сказочная, — навеивались в раздумьях мыли художнику, — пестрая и оторопело добрая ко всему и к каждому своей мирской душой. Живую плоть твою и береќгут века. Свято-греховный образ твой и надо вот выразить мне в лиќках на ве-ковечном теле дерев с Татарова бугра. Древа эти, небом храќнимые сосны, для того и сбе-реглись, и дарованы вот мне. В них, как в волнах камня, таится разгадка бытия людского и тайны Вселенной".
Сосновые кряжи хранились Андреем Семеновичем в сараюшке, сколочеќнном им самим. Кряжи эти он и обтесывал на вольном воздухе. И вот дин из них установил в мас-терской, чтобы оживить его ликами. Из соснового кряжа под резцом художника сами со-бой выявлялись фиќгуры, будто сокрытые в его теле.
На видном месте перед глазами художника в мастерской оставался и холст с Юлой Необремененным. Андрей Семенович подходил к нему по вечерам, включал яркую лампу, и удивлялся, что на полотне как бы что-то разом преображается. При свете дня глядевший на бренный мир Юла, походил на всех других "раб-отников". А когда день затухал, что-то в нем стушевывалось, а что-то ярче выявлялось. Внутренний мир огреховленых, как вот и святых, трудно поддается осмыслению и подчиняется кисти мастера. Все берется верой. В Юле Необремененном было как бы поровну и порока и святости. Он раздваивался на полусебя сегодняшнего, и на полусебя вчерашнего. Свет его такого не озарял, но и тьма не до темна чернила. Таким собой он как бы остерегал тех, кто был радом с ним, и кто будет после: "Вот все на меня и зрите, какой я есть. И с тобой, и с другим, такое может случится, коли тяжелым пестом клюнут тебя в темя". И верно — может. И незавиќсимо от того, кто свершит этот клевок в твое темя, чужой ли, свой ли. Все едино… И что-то еще плакатно-лозунговое исходило от Юлы Необремененного, как бы раскрашенного временем… И за всем этим в нем виделся "нищий духом", коему и надлежит царствие небесное. Какая-то неведомая сила заставляла художника углубляться в образ этого Юлы. Что-то вот подсказывали и Пахарь с Сократом. И ему, как вот и Платону в "Диалогах", надлежит уложить свои раздумья кистью на полотне. Этот портретный образ Юлы как бы перекликался и с карќтиной "Механизатор".
Не меньше размышлений вызывала и картина "Данилово поле". В ней ярче должна быть выражена вера в Божий Промысел. Пахарь-избранник не сам по себе сотворил это поле на очищенной от скверны земле. Таќкое ему было предречено. Чистое поле — это символ Святой Руси, воќзрождающейся постепенно и выходящий из ига тьмы к свету. Как бы взыв к каждому, и не только к мужику-крестьянину — очисти и ты свою пахоту, коя тебе дарована. И тем самым очистишься от духовной проќказы.
В ликах, кои должны быть вырезаны на кряжах древних сосен с Татарова бугра, должна светиться вера в воскресение усмотренного человекам Началом.
3