Вот он лежит наверху, в ее спальне, карауля ее шаги, боясь темноты, привидений и всяких страшилищ. Но напрасно будет он прислушиваться и пугаться во сне, напрасно будет завтра расспрашивать и разузнавать о том, что взрослые будут скрывать от него с чувством стыда и отвращения.
Оттилия повернулась машинально, нерешительно.
Она осторожно притворила дверь и снова отправилась по темным коридорам и полуосвещенной лестнице в угловую комнату, чтоб посмотреть, спит ли малютка.
Она стала на колени у его постели.
— Эйнар, — шепнула она так тихо и нежно, что никак не могла бы разбудить его.
Ответа не последовало, но две маленькие слабые ручки обвились вокруг ее шея, и детская пушистая головка крепко прижалась к ее груди. Долго сдерживаемые рыдания, наконец, разразились, и Оттилия почувствовала, как все это маленькое тельце трепетало от судорожного плача, такого беспомощного и отчаянного, что он резал ее по сердцу, как угрызения совести.
Разве же тоска этого ребенка была менее искренна, менее глубока, чем тоска взрослых людей? Разве не страшился он, как и она сама, безжизненной, беспросветной пустоты одиночества, этой всепоглощающей, бездонной пустоты, устремлявшей на нее свой мертвенный взор из всего бытия, из всякой ее мысли о будущем? Разве он и она не были оба обездоленными существами? Больной малютка, так страдавший от толчков своих братьев и сестер, и она, сломившаяся под единственным ударом, который нанесла ей судьба.
Мальчик все еще прижимался к ней, а она шептала ему на ухо бессвязные слова утешения и гладила его рукой по головке: сквозь мягкую шерстяную ткань своего платья она чувствовала его прерывистое дыхание, а из глаз его слезы текли ручьями, так что она то и дело вытирала их носовым платком.
Наконец, она устала держать его, но когда по тяжести его головки она заметила, что он заснул, она не поднялась с колен, а осталась на прежнем месте, у его кроватки. Воздух кругом нее был наполнен его дыханием, сон согрел его маленькие члены, а из волос его исходил какой-то особенный, здоровый аромат, точно от щеночка, чисто вылизанного матерью. Она прильнула губами к этим мягким волосам, но Эйнар не шевельнулся.
Ребенок! Будущее!...
Быть может, жизнь великого человека... источник счастья и страданий для других!... Не это ли чувство испытывают матери? Раньше она этого не понимала, не понимала до той самой минуты, когда маленький Эйнар так крепко, так спокойно заснул у нее на руках. Лед, сковавший ее душу, растаял, голову и сердце охватило жаркое пламя и из глаз ее неудержимым потоком хлынули жгучие слезы. Горе вылилось наружу и дух ее воспрянул от долгого оцепенения.
Она рыдала, точно сердце ее готово было разорваться, а малютка так ровно дышал во сне. Ей представилось, что у нее только он один и есть на свете.
Она поднялась с колен и ей вспомнились слова невестки:
— Из семерых не так ужь трудно уступить
Неужели она
О, какой дар, какой щедрый, неоцененный дар!