— Ты, надеюсь, не докучал тете, Эйнар? — спросила мать, взглянув на него почти с укоризной. Она решила вытянуть-таки ответ у этого воплощения мрачного упорства, сидевшего за ее столом.
Дети стали пересмеиваться и подталкивать друг друга. Эйнар покраснел, и гордость его сменилась чувством унижения. Очевидно, он с такою уверенностью ожидал похвалы, и вдруг, вместо нее, он слышит насмешки братьев и сестер и даже упрек матери.
— Мы с Эйнаром большие друзья, не правда ли?
Худая, дрожащая рука обвила плечи Эйнара и, подняв головку, он увидал перед собой наклоненное бледное лицо, так странно смотревшее на него своими темными, раздирающими душу глазами, жесткий взгляд которых внезапно смягчился.
Мальчик не мог ничего ответить. Робко и, вместе с тем, доверчиво взглянул он в бледное лицо и потом украдкой посмотрел на братьев и сестер. Вот они видят теперь, что его общество приятно тете.
— Эйнар мне ничуть не мешает, — прибавила она и сняла руку с его плеч. В больной душе ее ликовала злобная радость. Пусть эта женщина не воображает, что может остановить ее своими принудительными мерами.
Таким образом, весь остальной день тетка и Эйнар провели вместе, в полном мире и согласии.
Наконец, настал вечер.
Оттилия стояла у окна в своей комнате, блуждая мыслями все в том же лабиринте, в котором она уже сотни и тысячи раз путалась до смертельного изнеможения.
Вдруг кто-то постучал в дверь.
— Войдите.
Она должна была употребить всю силу воли, чтобы не обнаружить в своем голосе досады на то, что ее не хотят оставить в покое. Наверное, ее пришли звать к ужину. Она обернулась с равнодушным видом.
Но это был Эйнар. Он стоял, держась за ручку двери; он был так мал ростом, что должен был для этого подняться на цыпочки.
— Мама спрашивает, можно Нилле перенести мою кроватку к тебе, тетя? — сказал он.
Детские глазки, устремленные на нее, светились такою преданностью; мальчик был так уверен, что его предложение обрадует тетю, и был всецело занят этою мыслью. Оттилия хотела выговорить «нет», но какая-то таинственная сила не дала ей произнести этого слова и заставила ее сказать «да».
С бесконечною радостью ребенка, мечтающего о том, как он будет спать на новом месте, Эйнар побежал по коридору, восклицая:
— Да, можно, можно! Нилла, тетя позволила мне спать у нее!
Она же, все еще стоявшая у двери и слышавшая его крик, сжала губы и гнев заклокотал еще неудержимее в ее ожесточенной душе.
На зло им, на зло им она докажет... О, разве же это не первое из всех человеческих прав: право расстаться с жизнью?
Потом ее позвали ужинать, и она отправилась в столовую. Она и невестка сели за стол вдвоем: дети отужинали раньше. Трапеза прошла в молчании, обе женщины только делали вид, что едят. Невестка была совсем не похожа на себя; живой тон ее обращения сделался вдруг удивительно мягким, подобно звуку струн под сурдиной. Когда они встали из-за стола, чтоб пожелать друг другу доброй ночи, она подошла к своей гостье.
— Оттилия, — тихо сказала она, — ты сердишься на меня. Но я не хочу принуждать тебя. Если ты не
Оттилия уже взялась за ручку двери, но при этих словах она остановилась и удивленно и недоверчиво взглянула в лицо говорившей. Та больше ничего не сказала, но обе они стояли, зорко всматриваясь друг в друга, и эти два пристальные взгляда говорили больше, чем всякие вопросы, ответы и длинные объяснения.
— Я не хотела
— Я была несправедлива к тебе, — с усилием выговорила брюнетка.
— Я это знаю.
На чертах Оттилии сначала появился пытливый вопрос, тотчас же перешедший в безмолвное презрение и сознание своего превосходства. Не стоило и говорить того, что у нее было на уме.
— Покойной ночи, — промолвила она и протянула руку.
Невестка удержала эту руку в своей пристально посмотрела на Оттилию.
— Я верю, — сказала она, — что можно и не будучи помешанной искать избавления в смерти, если жизнь через-чур тяжела.
Впалые глаза Оттилии просветлели, враждебность в их выражении исчезла и уступила место благодарности. Так над ней не тяготеет больше этот позор, ее не считают сумасшедшей!
Холодная рука еще раз почувствовала пожатие другой руки, полной жизненной теплоты и силы.
— Делай, как хочешь, я всегда сумею понять тебя. Только поцелуй моего мальчика и не пугай его.
Обе женщины доверчиво взглянули в глаза друг другу, затем раздался стук захлопнувшейся двери, и та, которая хотела умереть, очутилась одна в коридоре.
«Поцелуй моего мальчика и не пугай его», — отозвалось в ее душе. Какою глубокою материнскою любовью звучал этот голос! Всею беспредельною нежностью матери к своему ребенку... Да, по в нем было и еще что-то...