Деятельная мысль, привыкшая во все углубляться, стала допытываться смысла этой интонации... Не одною только нежностью звучал этот голос: в нем была и отвага, та беззаветная отвага, которая не отступает ни перед каким риском, верит в свое счастье и выигрывает, — что-то родственное с ее собственным характером, с тою лишь разницей, что
Раздумывая об этом, она отворила дверь в свою спальню, где лежал маленький Эйнар. Она тихо прошла по комнате, чтобы не разбудить его, и стала смотреть в окно. Лунный свет играл на прозрачных узорах гардин, отбрасывая их на ковер в виде легких теней, между тем как тяжелые, темные драпировки по обеим сторонам делали еще более холодным и мечтательным его бледное сияние. Все кругом было окутано какою-то зловещею таинственностью, и внезапно дрожь пробежала по спине Оттилии и волосы ее стали дыбом, как бы приподнятые незримою рукой.
Что это? Страх?... Да, конечно. Но она знала, что сумеет преодолеть его. И долго, долго не двигалась она с места, выжидая, пока все в доме улягутся.
Она накинула на себя пеньюар из персидской ткани, завернулась в него так небрежно, как нищенка завертывается в свои лохмотья, сняла башмаки и надела подбитые мехом туфли, которые могли заглушить звук ее шагов, и затем медленно направилась к двери. Теперь час настал: все в доме затихло.
— Тетя, — раздался шепот с детской кроватки, когда Оттилия проходила мимо.
Она вздрогнула и остановилась: она, наверное, ослышалась! Это просто игра ее возбужденной фантазии. Ведь, Эйнар спит крепким сном.
Она пошла дальше.
— Тетя, тетя, куда ты идешь? — снова раздался дрожащий, робкий голосок.
— Разве ты боишься?
— Да, тетя, мне страшно одному.
— Я вернусь, лежи смирно и тихо.
— Ты скоро придешь, тетя?
— Скоро, скоро.
Эйнар натянул на голову одеяло, и Оттилия скрылась из комнаты.
Ей сказали, что она может делать, как хочет. Этим, конечно, только хотели успокоить ее. До последней минуты ее, все-таки, будут стеречь. Но, быть может, ей удастся проскользнуть незамеченною.
В коридорах было темно, так темно, что надо было знать все закоулки старого дома так, как она их знала, чтобы не натолкнуться на что-нибудь, но она ощупью подвигалась вперед, закрывая порою глаза, как будто так ей легче было пробираться.
На лестнице сделалось светлее от окна, проделанного наверху, но потом ей оставалось еще пройти темный нижний коридор. Ни одного звука человеческого голоса не было слышно во всем доме. Мертвая тишина царила повсюду и Оттилии казалось, что она блуждает по опустелым покоям какого-нибудь замка, уцелевшего от давно минувших времен. Наконец, она ощупала выходную дверь. Она была уверена, что найдет ее запертой, но при первом же толчке дверь подалась, бесшумно повернувшись на петлях... Оттилия была свободна.
На самом пороге она остановилась, придерживая дверь одною рукой, чтоб она не захлопнулась за нею.
Освоившиеся с темнотой глаза широко раскрылись перед брызнувшим им на встречу беловатым светом и потом инстинктивно поднялись к тихому ночному небу, на котором стояла полная луна, освещая землю своим мягким сиянием и придавая всем предметам мистический, бестелесный вид и бесформенную тень.
Торжественный покой лежал на всей природе и небо с кротко мерцающими звездами производило впечатление неизмеримой бесконечности. Несчастной женщине представилось, что только тогда, когда она пролежит много-много лет в недрах темной, тяжелой земли, только тогда позабудет она, что над этою самою землей может сиять такая светлая, чудная ночь.
Ее легкие жадно вбирали в себя освеженный росою, неподвижный воздух, такой мягкий после знойного дня, насыщенный ароматом цветов и скошенного сена. Ее глаза отдыхали, утопая в этом кротком свете, ноздри ее расширились и она чутко прислушивалась ко всем звукам, которые могла уловить: к резкому трещанию кузнечиков в траве, к однообразному крику перепелов и меланхолическому кваканью лягушек в дальнем болоте. Но ни человеческого голоса, ни человеческих шагов, ничего, что напоминало бы о ненасытном, вечно находящемся в разладе с собой, властелине и разрушителе земли! И в кустарниках, и в траве, — всюду трепетала жизнь, бессознательная, растительная, беззаботная жизнь, чуждая мыслей и сомнений. Жажда жизни, радость жизни, борьба за жизнь. Слышался ли где-нибудь вопрос: к чему жить? Нигде! нигде! Среди ночных голосов не было ни одного, который звучал бы диссонансом, все они как будто восклицали: мы хотим жить, жить, жить!
Тут не было ни слов, ни мыслей, ничего определенного; тут было только чувство, такое великое и широкое, что оно обнимало в себе все живущее; тут был только благодатный покой растительной жизни, пролившийся, как освежительный бальзам, в истерзанную человеческую душу.
Бледные губы задрожали, оцепеневшие мускулы пришли в движение и тонкою, исхудалою рукой Оттилия провела по своему лбу, влажному от ночной прохлады.
И вдруг в ее воспоминании промелькнуло: «Тетя, мне страшно одному!»