Какое-то чувство успокоения как будто исходило из этой маленькой ручки и проникало во все ее существо, и теперь ее тронула беспредельная доверчивость малютки, не способного даже представить себе, что он может быть в тягость. Что за таинственная сила заставляла это дитя с таким терпением и так неотступно следовать за нею?
Она подумала о том, как должны были ослабеть от усталости маленькие ножки, села на скамью, молча приподняла Эйнара и посадила возле себя. Он сидел, болтая ножками, и имел вид взрослого человека, чувствующего, к своему крайнему замешательству, что теперь надо вести разговор.
— Тебе жаль меня... что я больна... как говорит мама?
— Да, — застенчиво произнес он.
— А ты сам был когда-нибудь болен?
— Да, я был болен один раз. Это когда доктор приезжал ко мне. — Теперь Эйнар был безмерно счастлив, что нашлась тема для разговора.
— Любил ты доктора?
— Да, но я так его боялся!
— Почему-жь ты боялся? Разве доктор был груб с тобой?
— Нет, но я так боялся его железа.
— Какого железа?
— Он вставлял сюда, — мальчик провел рукой по груди, — такое длинное железо.
— Железо?
— Да. У меня, — он сделал паузу, чтоб припомнить и правильно выговорить слова, —
Он вопросительно взглянул на нее, чтоб убедиться, поняла ли она такую премудрость.
Ей представилось, что она видит его больным в его кроватке, в длинной белой ночной рубашечке; она измерила всем трепетным биением собственного сердца беспомощную тоску этого маленького сердечка, она увидела перед собой эти большие недоумевающие детские глаза с выражением испуганной покорности и безропотного смирения.
Ее всю обожгло, точно по теплым мускулам ее скользнуло леденящее лезвие хирургического ножа, и утомленные жизнью глаза ее закрылись, чтоб не видеть больше ужасного зрелища.
Снова водворилось молчание; тетка и племянник тихо сидели на скамье.
— Разве ты никогда не играешь с братьями и сестрами? — заговорила она опять.
— Нет.
— Разве ты их не любишь?
Он отвечал не сразу.
— Нет.
— Почему же?
Он подумал немного, чтоб ответить по чистой правде.
— Они так больно дерутся, — сказал он и заглянул ей в лицо, как бы для того, чтоб решить, удовлетворена ли она этим объяснением.
Его спутница ничего не ответила; между бровей у нее появилась болезненная складка. Она вдруг поняла, как одинок этот мальчик, до какой степени он предоставлен самому себе, он, которому были опасны даже игры его братьев и сестер.
— Тетя!
Она взглянула на него; он сидел на скамье, съежившись и сгорбившись, как обезьянка.
— Что тебе, Эйнар?
— Как ты думаешь, не пора ли идти обедать?
Он говорил совсем тихо; ему было стыдно, что голод заставил его напомнить об этом.
— Да, теперь, наверное, пора.
Они оба встали и направились к дому.
Когда неравная парочка вошла в столовую, суп был уже подан.
— Наконец-то вы пришли, я уже послала за вами прислугу, — сказала хозяйка, — все эти голодные желудки не могли дольше ждать, — Она стояла у одного конца стола, оглядывая шумную толпу детей, которые толкали друг друга, торопясь занять свои стулья.
— Мама, папа не приедет к обеду? — раздался пискливый голосок одной из девочек.
— Нет, он только завтра вернется.
— Так я сяду на его место! Я! Я! — крикнули трое детей, стараясь перекричать друг друга.
— Все останутся на своих местах — сделайте милость! И прошу не шуметь!
Решительный тон матери заставил всех разом утихнуть.
— Прости моих крикунов, милая Оттилия, — обратилась она к гостье. — Садись же, пожалуйста!
Оттилия села, не сказав ни слова. В ее взгляде было что-то враждебное, и она избегала смотреть на невестку.
Последней было, очевидно, уже под сорок, но ее полное румяное лицо с смелым выражением казалось моложавым и жизнерадостным.
— Вы, должно быть, далеко забрались? — сказала она, смотря на гостью и садясь на свое место. У нее были умные, зоркие глаза, в глубине которых таилась бездна добродушия.
— Да, мы много ходили, — коротко ответила Оттилия.
— Ну, и что-жь, Эйнару удалось услужить чем-нибудь тете? — продолжала хозяйка с тою веселою неустрашимостью, которая как будто задается целью во что бы то ни стало рассеять дурное настроение в других.
Повидимому, вопрос был обращен к Эйнару, но он не отвечал, а сидел, уставившись глазами в свою тарелку, с такою скромною миной, что видно было, до какой степени он втайне доволен собой.
Тетка тоже молчала, но на тонких губах ее промелькнуло выражение ненависти. Она кинула быстрый взгляд на невестку и опять застыла в своей равнодушной, неподвижной позе. Но в душе ее кипели гнев и протест.
Неужели эта здоровая, краснощекая женщина, никогда не знавшая душевной пытки, тоски и пустоты, никогда не тяготившаяся жизнью, неужели она воображает, что своими грубыми ухищрениями она сумеет предотвратить то, что