– Марин, а как мы сюда попали? Мы же на кухне были?
Она только смеялась. Потом подвинулась и взяла его за руку:
– Кошмар! Как я тебя вчера, бедный!
Синяки были впечатляющие. Марина нагнулась и легко поцеловала один синяк, другой, потом отстранилась: смотри! Синяки бледнели и исчезали один за другим.
– Ничего себе…
– Давай другую руку. Ну вот.
– Марин, а как это вдруг так произошло, а? Вчера ты одна была, сегодня…
– Это вчера еще началось, перед тем, как мы… ну… взлетели.
– Ты тоже заметила?
– Конечно. Ну вот, а потом я спала, а внутри как-то все перестраивалось. А потом проснулась – и поняла: я ничего не боюсь! Вообще. Страх, ужас, испуг, паника – стали просто словами, за ними ничего не стоит, понимаешь? Омут – я его представляю, вижу, и никакого ужаса, наоборот, думаю: какое красивое место! Еще осталось кое-что. Но я справлюсь!
Леший слушал как завороженный, даже рот открыл.
– И я еще знаю, как ты меня любишь! Я и раньше знала, но как-то… отстраненно. А теперь – изнутри знаю. И я… тоже. Научилась любить. Немножко. Ты же заметил, правда?
– Заметил…
Марина все держала его за руку и теперь, глядя ему в глаза, опять эту руку поцеловала.
– Марин, я прошу, не делай так! Это очень сильно действует на меня, я не могу…
– Я знаю. Потому и целую.
Она поцеловала еще раз, потом придвинулась ближе и стала целовать плечи, шею, грудь, спускаясь все ниже.
– Марин! Прекрати сейчас же. Пожалуйста! – взмолился Лёшка. – Ты же сказала – нельзя сегодня! Или можно?
– Нельзя. Но кое-что – можно! – она уже расстегивала ему джинсы.
– Ты это сделаешь? Тебе же не нравится!
– Сегодня… мне все нравится. Такой уж день.
Он закрыл глаза и выдохнул. С ума сойти…
Хотя Марина уверенно заявила, что ничего вообще теперь не боится, ехать знакомиться с Лёшкиной матерью она все-таки робела.
– Да не съест она тебя. Ну, понадкусывает.
– Нет, не утешай меня. Я ей не понравлюсь.
– Уймись. Понравишься. Или ты что? Хочешь, чтобы я тебя… поуговаривал немножко, а? Я могу-у…
– У тебя одно только на уме! Сам уймись!
Лариса Львовна тоже волновалась, но когда увидела Марину, всю розовую от смущения, вздохнула с облегчением. Она сама не знала, что ожидала увидеть, но уж точно не это хрупкое существо с глазами ребенка. «Господи, голова-то вся седая!» – подумала она.
– Ну, здравствуй, дочка! Дай-ка, я тебя поцелую.
Леший собирал свое барахло, а Лариса Львовна развлекала Марину семейными альбомами, и только улыбалась, глядя, как та ахает над Лёшкиными фотографиями:
– Он такой красивый! А как на вас похож!
– Да, похож. И хорошо, что в меня пошел, а то отец наш невыразительный был. Но орел. Как пел! Запоет – все бабы его!
– Скучаете по нему, да?
– Скучаю! Столько лет прошло, а все скучаю.
– А вы… ревновали его?
– Еще как! И он меня. Ой, у нас такие скандалы были – вон, Лёшка расскажет, как он над нами потешался! Оба горячие. У меня прадед-то итальянец был, художник.
– Правда?!
– Вот Лёшка, похоже, в него. Да еще и отцовского темперамента добавилось – гремучая смесь.
Она увидела, что «гремучая смесь» маячит в дверях, и серьезным тоном добавила:
– Ты уж, дочка, держи его в руках, не балуй!
– Ага, спелись, – грозно сказал Леший. – Давай, учи ее, учи мне на голову. Нет, это что ж такое, на пару минут оставил…
– Иди, не мешай нам! Ты там вещи собираешь, вот и собирай! А будешь скандалить, Марина еще подумает, пускать ли тебя.
Марина смеялась, а Леший, скроив обиженную мину и трагическим жестом запахнув воображаемый плащ, гордо ушел.
– Вот, видала? Отец его такой же был, один в один. Такой же… цирк-шапито. Лёшка-то – даже в театральный хотел поступать! Отговорили мы с отцом, а может, и зря.
Потом пили чай, и Марина, совершенно уже успокоившаяся, машинально ела одну плюшку за другой, пока Леший, глядевший с умилением, не погладил ее по голове и не сказал:
– Кушай, Мо́кушка, кушай! Поправляйся!
Марина заморгала, глядя то на ватрушку, то на Лёшку, и он, не выдержав, захохотал. А Лариса Львовна дала Лёшке подзатыльник:
– Ты что к ней пристаешь! Ешь, дочка, не смотри на него. И кормишь ты ее плохо. Вон, худая какая. Ты, Марин, знай: он у меня все умеет – и готовить, и стирать, всему научила.
– И швец, и жнец, и на дуде игрец! – сказал Леший с набитым ртом и опять получил подзатыльник.
– Ты уж много не суетись вокруг него, избалуешь.
«Вот моя семья!» – подумала вдруг Марина. Она никогда раньше не испытывала такого чувства: дочка да мама, что это за семья! Холодный дом. А теперь…
В такси они сидели, обнявшись, и тихонько разговаривали, забыв про водителя.
– Лёш, мама сказала, что у нее прадед итальянец был, правда?
Марина так естественно произнесла это «мама». Леший был тронут.
– Правда. Художник, приехал в Россию в Академии преподавать, женился тут на русской, сам обрусел. Жалко, ничего не осталось, кроме преданий – все пропало, такая жизнь была.
– Надо же! Вот смотри – гены. И ты художник.
– Художник… от слова худо.
– Ты в театральный хотел поступать, да?
– А я поступил. Почти.
– Как?
