Лёшка хмыкнул, а Валерия ей улыбнулась: молодец, продолжай в том же духе! «Папочке» понравилось, что его сравнили с бароном, и вопрос был решен. Правда, на Валерию, которая взялась обговаривать условия договора, он покосился довольно зло: Марина поняла, что «папочка» предпочел бы иметь дело напрямую с художником, который явно запросит меньше – у Лёшки на лице было так и написано изумление от названной Валерией цены, и Марине даже пришлось наступить ему на ногу.
Когда ехали обратно, Леший то и дело качал головой и хмыкал: ну и ну! Два заказа, один аванс в кармане, и третий заказ на горизонте – к концу обеда созрела еще одна дама, которая явно рассчитывала, так же, как и блондинка, что Алексей будет писать у них дома, но Валерия быстро расставила все по своим местам, заявив, что художник работает только в мастерской. Мастерская была вообще-то при галерее Валерии, но у всех создалось впечатление, что это его собственная.
– Да, она мастер конечно… как это называется? Когда продвигают что-нибудь? Как она ловко меня им запродала, а?! И такие деньги!
– А что, это много?
– Для меня – да. Ощущение странное, знаешь, как тогда, в театральном: с первого тура сразу на третий.
Прощаясь, Виктор вручил им два небольших пакета: это от Валерии Павловны! Леший опять было насупился, но в его пакете оказался набор роскошных импортных кистей, и он размяк. А Марине достался длинный шарф из тонкого серебристо-голубого шелка.
– Это же ручная роспись, ты посмотри! – воскликнула Марина.
Леший чесал затылок: нет, все-таки очень странно…
Заказам он радовался недолго – уже на следующий день стал сокрушаться:
– Как я буду писать, если у меня ничего не выходит!
– А чего ты мне никогда не покажешь?
– Тебе интересно?
– Конечно! Я давно хотела напроситься, да ты так рявкаешь, что не знаю, как и подъехать.
Чуть не полдня Марина рассматривала Лёшкины эскизы и зарисовки, а он, пользуясь моментом, делал с нее быстрые наброски: нахмурилась, улыбнулась, повернулась… Потом она так долго молчала, задумавшись и внимательно разглядывая Лешего, что он взволновался:
– Ну что ты молчишь? Хоть что-нибудь скажи. Смотрела-смотрела, и молчит.
– Подожди. Сейчас!
Марина подошла, присела к нему на колено, положила прохладную руку на его разгоряченный лоб, потом погладила по голове и поцеловала:
– Рычит, ворчит, ты подумай! Прямо медведь. Ты знаешь, я, кажется, поняла, в чем дело. Ты слишком стараешься. Вот с этим драконом – чего ты в него уперся? Он пока не хочет получаться. Ты бы попробовал птицу!
– Птицу? Какую птицу? Ты что? Ты тоже их видишь?!
– Сейчас увидела. Ты отложи на время, пусть оно подрастет, а потом само получится. А ты пытаешься напролом, оно и сопротивляется.
– Ты знаешь, я так не привык.
– Ну да, тебе обязательно надо сразу добить.
– Как это – бросить на полдороге? Меня отец учил все доводить до конца, а иначе – какой ты мастер. А вдруг я отложу – и забуду?
– Не бойся, я тебе напомню. Посмотрю – и напомню. Я все видела: птица, дракон, потом деревенские – жутковатые такие. И еще что-то со мной связанное, такое крылатое и светящееся. Так что ты не бойся! А насчет того, что на полдороге… Лёш, но это же творчество. Это как… не знаю… Ну, ты же не можешь заставить помидор раньше времени созреть! Он пока сам не созреет, не покраснеет.
– Помидор? Помидор! Ах ты, зверушка! Ничего в живописи не понимает, а туда же! – Но задумался.
– Ты знаешь, я вижу, что у тебя такой… ступор, что ли.
– Кризис жанра!
– Вот-вот! Ты себя старого перерос, а нового – боишься. Нужно чуть отвлечься, и оно само придет. Ты опять смеяться будешь, но скажу: я так вязать училась. Вязать-то умела, даже перчатки вывязывала, а это, знаешь, как сложно! А петли набирать – не получалось. Мама даже сердилась, что я такая глупая. А я – ну никак! И движение совсем простое, а не дается. А потом пришла из школы, смотрю – лежит клубочек со спицами: розовые нитки пушистые и спицы новые, блестят. Так мне вязать захотелось! Я схватила, села и вяжу. Потом опомнилась – а я петли-то сама набрала и даже не осознала! И все, с тех пор пошло.
– Правда, – задумчиво произнес Леший. – Это ты верно говоришь. Я так на велосипеде учился: все падал да падал, а потом – раз! – и поехал…
– Ну вот! Ты вспомни свое состояние, когда поехал. И все получится.
– Ты думаешь?
Лёшка рассеянно глядел на Марину, наморщив лоб. Потом встал, посадил ее на стол, отошел и посмотрел, прищурясь:
– Значит, говоришь, помидор? Синьор помидор. Посиди-ка так. Я сейчас. Не двигайся!
Марина только вздохнула. Он рисовал ее до полуночи – сразу на холсте. Набросал углем и пошел писать маслом, рассеянно напевая:
– Помидор-помидор… улыбнитесь… Ведь улыбка это флаг… корабля… – а когда Марина, не выдержав, засмеялась, строго сказал: – Ну-ка не смейся! Сбиваешь.
Потом прогнал спать, а сам все что-то доделывал. Утром, пока Лёшка спал, Марина побежала посмотреть и ахнула: получилось! Получилось. Это был первый ее портрет – первый из десятков, созданных потом Алексеем.
