– Вообще-то на сфинкса похоже, только сфинкс всегда женского пола!
– А этот – мужского.
– Да-а, ничего себе!
– Ну вот. А еще вижу… как это сказать? Организм, что ли? В виде такой цветной живой проекции.
– Ауру?
– Наверно. И я сразу вижу, где неправильно! Там гармония нарушается. А у тебя все гармонично.
– Как фальшивый звук? А поправить ты можешь?
– Может, и могу… не знаю. Вот царапины всякие, синяки – это да, ты видел. Температуру сбить, головную боль снять… у других. Для себя хуже получается. А что там внутри… Я всю эту анатомию-физиологию и знать никогда не хотела. Ну, сердце слева, печень где-то там справа. А остальное? Мало ли, вдруг наврежу? Один раз… – Марина горестно вздохнула. – В метро это было. Я сижу, глаза закрыла и вдруг вижу… ауру, как ты говоришь. И там так все неправильно, так все плохо! И я вижу, где именно, и понимаю, что еще есть шанс – можно убрать вот это неправильное, и человек будет жить, а иначе умрет. И даже знаю, что это – у меня в голове будто текст открылся, такая бегущая светящаяся строка: раковая опухоль! Открыла глаза – женщина. Красивая, хорошо одетая, но бледная и какая-то замученная. Ни о чем не подозревает. Я смотрю на нее и не знаю, что делать. Как можно к незнакомому человеку подойти и сказать… такое страшное? Как? Пока я думала, она вышла. А я все ее вспоминаю и думаю: может, надо было сказать?
– Действительно, и не знаешь, как лучше… Ты часто такое видишь?
– Один раз и было. Я стараюсь не видеть. А то опять что-нибудь… Я вот все думаю: зачем это мне? Что делать со всем этим, я не знаю. Одни сложности.
– Ну, Марин! Это и я могу спросить: зачем мне талант дан? Если он есть, конечно. Зачем это глупое занятие – по холсту кисточкой возить?
– И ничего не глупое! Вон, сколько заказов сразу! От твоего таланта польза есть, а я… только царапины зализывать и гожусь. Ну что, ты будешь смокинг примерять или нет?
– Ладно, уговорила. Только выйди. А то я того… стесняюсь.
– А ты сам справишься? С бабочкой и вообще?
– Маринка!
– Хорошо-хорошо. – И Марина убежала на кухню.
Она успела померить и платье, и туфли, а Леший все не показывался. Наконец Марина услышала, как он вздыхает в коридоре перед зеркалом.
– Лёш, ну иди уже!
– Господи, дурак дураком…
Леший, весь красный, вошел и замер в дверях – Марина ахнула и закрыла лицо руками, забормотав:
– Нет, я этого не вынесу!
– Ну вот, – окончательно расстроился Лёшка. – Я же говорил.
– Боже мой, ты такой красивый! – Щеки у Марины горели, и она смотрела на него с восторгом. – Они же все будут на тебя пялиться. Я не перенесу. Я умру от ревности. Или в волосы кому-нибудь вцеплюсь.
Леший растерялся – такого он никак не ожидал и решил было, что Маринка его разыгрывает, но она так искренне волновалась, нервно сжимая руки…
– Ну что ты, в самом-то деле. Кто будет пялиться? Придумала тоже.
– Все эти тетки. На приеме.
– Да кому я нужен, ты что.
Марина подошла, взяла его за лацканы и потянула к себе:
– Я хочу тебя… Прямо сейчас.
Очнулись они на кровати. Лёшка осторожно потрогал верхнюю губу – надо же, как укусила, до крови… Марина тут же полезла залечивать – Лёшка зашипел: щиплется!
– Все-все-все.
– Черт побери! А? Кто бы знал, что тебя так смокинг возбуждает.
– Не смокинг, – Марина зевнула. – А ты в смокинге.
– Надо еще подумать, пускать ли тебя на этот прием. Там же все мужики такие будут… Ай! Шутка! Это шутка!
Времени и правда было маловато, но Алексей, внезапно вдохновившись, за день написал небольшой натюрморт для Валерии: на подоконнике два яблока и старинная вазочка с узким высоким горлышком – прозрачное синее стекло так и светилось. А Марина быстренько навязала целую кучу забавных шапочек и варежек – близняшкам, Стёпику и даже сенбернару Ипполиту Матвеичу. Неохваченным остался один Анатолий, но Марина решила, что Лёшкин натюрморт будет им на двоих с Валерией. Перед выходом Лёшка скептически рассматривал себя в зеркале, дожидаясь Марину: «Джеймс Бонд, говоришь?» – и прицелился из воображаемого пистолета. Ну ладно. Когда появилась Марина, он так и ахнул:
– Ничего себе! Да это я умру от ревности! Черт! И времени уже нет ни на что…
Марина как-то особенно подстриглась и оттенила волосы – они сияли, словно жемчуг. Обычно она не пользовалась косметикой, а тут чуть подкрасилась. Короткое платье сидело как влитое, подчеркивая грудь и открывая изящные ноги. Украшений у Марины не было – мамины бусы она рассыпала тогда на лестнице Татьяниного дома, а янтарь никак не подходил к платью, поэтому она затейливо повязала подаренный Валерией шарфик.
– Ничего, я тебя еще увешаю брильянтами, подожди.
– Да ладно тебе! Нужны мне эти брильянты! Пошли-пошли, опоздаем!
